Лишь речи злы твои, дела — прекрасны.

1025

А с болтуном не так дело обстоит, ибо неуместные речи изгоняют и губят все хорошее, что есть в его поступке.

5. Однажды Лисий1026 передал какому-то человеку, имевшему тяжбу, написанную для него речь, тот, прочтя ее несколько раз, пришел к Лисию унылый и сказал, что при первом знакомстве речь показалась ему превосходной, а после второго и третьего чтения — вялой и никчемной, на что Лисий, засмеявшись, спросил: «А разве не один раз собираешься ты говорить ее перед судьями?» И обрати внимание на красоту и убедительность Лисиевых речей, ибо он

От самой фиалкокудрой Музы жребий взял благой.

1027

А из всего сказанного о Гомере наиболее верно то, что он единственный угодил переменчивым человеческим вкусам, всегда новый и всем на радость неувядаемый; однако ведь и он, сказавший:

Весьма неразумно и скучно

Снова рассказывать то, что уж мы рассказали однажды,

1028

боится и избегает грозящей любому повествованию чрезмерности, когда ведет слушателя от рассказа к рассказу и смягчает избыток новизною. А вот болтуны терзают уши повторением одного и того же, будто снова марают старые рукописи.

6. Итак, прежде всего хотели бы мы напомнить болтунам, что хотя вино придумано ради даруемого им удовольствия и веселья, но люди, которые принуждают других пить неумеренно и много, лишь толкают их к безобразному бесчинству, так те, кто дар речи, сладостный и людей сплачивающий, используют неблагоразумно и плохо — делают его для общения негодным и для людей ненавистным, докучая тем, кому желали угодить; от тех, кого думали поразить, получая насмешки; а тех, кому стремились понравиться, раздражая. И как нелюбезен тот, кто кулаками гонит прочь желающих с ним беседовать, так Музам и искусствам чужд тот, кто речами своими других мучит и утомляет.

7. Из прочих пороков и болезней одни опасны, другие отвратительны, третьи смешны, в болтливости же все это соединилось. Над болтунами потешаются, когда рассказывают они общеизвестное, болтунов ненавидят как вестников дурного, они подвергаются опасности за то, что не сохраняют тайн. Когда Анахарсис, обедая у Солона, заснул, все увидели, что левой рукою прикрыл он срамное место, правою же — уста, ибо полагал, что более крепкая узда требуется языку, и полагал справедливо. Нелегко, пожалуй, насчитать столько людей, погубленных необузданной похотью, сколько городов и государств, обращенных в прах разглашенной тайной. У Суллы, осадившего Афины,1029 не было времени задержаться там надолго, ибо «иная забота теснила»:1030 Митридат захватил как раз Азию, а в Риме вновь властвовали марианцы. Но афинские старики как-то разболтались в цирюльне, что вот, дескать, Гептахалк1031 не охраняется и как бы, мол, с той стороны не захватили город, а лазутчики, услышав это, донесли Сулле. Тот немедля стянул свои силы и ночью ввел войско в город,1032 едва не сровняв его с землей и наполнив убийствами и трупами, так что Керамик1033 купался в крови. А обрушился Сулла на афинян больше за слова, нежели за дела: они злословили о нем и о Метелле и, поднимаясь на стены, распевали:

Тутовник Сулла, да мукой присыпанный.

Болтая еще многое в том же роде, за слова — «легковеснейшую вещь», как выразился Платон,1034 подверглись они тяжелейшему наказанию. И столице римлян несдержанность одного человека помешала достичь свободы и свергнуть Нерона. Оставалась всего единственная ночь, по прошествии коей тиран должен был погибнуть, все уже было готово; но будущий тираноубийца, отправившись в театр и увидав там у входа одного из кандальников, которого собирались вести к Нерону и оплакивавшего свою участь, приблизился к этому человеку и прошептал: «Моли, чтоб только этот день прошел, а завтра поблагодаришь меня». А тот, схватив скрытый смысл его речи и считая, по-видимому, что

Глуп, кто, надежную бросив, искал ненадежной дороги,

1035

вернейший путь к спасению предпочел благороднейшему. Он открыл Нерону слова говорившего, того немедля схватили, и под пытками, плетьми и огнем он по необходимости отрицал то, что прежде открыл без всякой необходимости.

8. Философ Зенон, дабы против его воли тело, измученное пытками, не выдало какой-нибудь тайны, откусив язык, выплюнул его в лицо тирану.1036 И прекрасную награду за молчание получила Львица: она была подругой Гармодия и Аристогитона,1037 и на нее, как на женщину, возлагали надежды заговорщики: ибо и сама славила Вакха с прекрасным кубком любви, и была посвящена в его таинства. А когда после неудачной попытки заговорщики были убиты, то и Львицу допрашивали и принуждали назвать тех, кто сумел скрыться; она же все перенесла, никого не выдав, и тем доказала, что мужи, любившие такую женщину, и тут не уронили своего достоинства. Афиняне, сделав бронзовую львицу без языка, поместили ее у входа на акрополь, смелостью животного явив стойкость женщины, а отсутствием языка — сдержанность ее и умение сохранить тайну. Ни одно произнесенное слово не принесло столько пользы, сколько множество несказанных. Ведь то, о чем умолчано, всегда можно сказать, а о чем сказано — не умолчишь, ибо оно уже разнеслось и распространилось. Поэтому я считаю, что говорить учимся мы у людей, молчать — у богов, ибо в обрядах и таинствах привыкаем мы к молчанию. И сладкоречивого Одиссея создал поэт воздержанным на язык, и сына его, и супругу, и няню. Ты ведь слышишь, как она говорит:

Все сохраню, постоянней, чем камень, целей, чем железо.

1038

А сам Одиссей, сидя подле Пенелопы,

глубоко проникнутый горьким ее сокрушеньем

(Очи свои, как железо иль рог неподвижные, крепко

В темных ресницах сковав и в нее их вперив, не мигая),

Воли слезам не давал.

1039

До того тело его отличалось всяческой умеренностью, а разуму все готово было повиноваться, что он глазам приказал не плакать, языку — не издавать ни звука, сердцу — не трепетать и не яриться,

Милое сердце ему покорилось,

1040

ибо воля его разума простиралась вплоть до непроизвольных движений, покоряя ему и подчиняя даже дыхание и кровь. Таково же и большинство Одиссеевых товарищей: схваченные и разбиваемые о землю Полифемом, они не назвали Одиссея, не сказали, что он уже заготовил и обжег оружие против Полифемова глаза, а предпочли быть съедены живьем, нежели выболтать что-нибудь тайное, и явили тем самым избыток верности и стойкости. Поэтому, когда египетский царь прислал Питтаку жертвенное животное с просьбою отрезать лучший и худший кусок, тот поступил правильно, вырезав и отослав обратно язык, орудие добра и орудие многих зол.

9. Ино у Еврипида, рассказывая о себе откровенно, говорит, что умеет

молчать в нужде, сказать, коль нет опасности.

1041

А те, кто получает благородное и подлинно царское воспитание, сперва учатся молчать, а затем легко говорить. Например, Антигон, тот, что был царем, на вопрос сына, когда же они выступят, ответил: «Боишься, что ты один не услышишь трубы?» Неужели же не доверил он тайного слова тому, кому собирался оставить царство? Нет, он учил сына вести себя в таких обстоятельствах сдержанно и осторожно. А когда в походе о чем-то подобном спросили старика Метелла, он сказал: «Если бы я подозревал, что эта тайна известна моей тунике, то я бросил бы ее в огонь, как только снял с себя!» Услышав о наступлении Кратера, Евмен никому из друзей об этом не сказал, а солгал, что подходит Неоптолем, потому что второго воины презирали, а первого и чтили за добродетель, и восхищались его славой. Никто не знал об обмане, и, завязав сражение, они победили, убили неузнанного Кратера, а узнали лишь мертвого.1042 Так молчание выиграло битву, скрыв имя грозного противника, и друзья больше восхищались Евменом за скрытность, чем упрекали за нее. А если бы кто и упрекнул, так ведь лучше упрек в спасительном недоверии, нежели обвинение в пагубной доверчивости.