Но если эти люди по собственной слабости незаметно для самих себя стали добычей женщин, то другие, будучи бедняками и сочетавшись с богатыми и знатными женщинами, не развратились и не утратили своего достоинства, а встречали со стороны жен покорность, основанную, однако же, на взаимном уважении. А тот, кто доводит жену до скудости, стесняя ее, словно кольцо, чтобы оно не соскользнуло со слишком тощего пальца, уподобляется коневодам, которые состригают кобылам гривы, а затем ведут их к реке или озеру: видя свое отражение обезображенным, каждая кобыла, говорят, смиряет свою надменность и принимает случку с ослом.

Итак, искать богатства в браке, пренебрегая добродетелью и происхождением жены, низко и недостойно свободного человека, а избегать богатства при наличии добродетели и знатности глупо.

Антигон в послании к начальнику гарнизона у Мунихии,1190 закончившему укрепление этого пункта, писал, что надо не только сделать крепким ошейник, но и собаку заставить отощать, имея в виду ограничение ресурсов афинян. И мужу богатой или красивой женщины подобает стремиться не к тому, чтобы она стала некрасивой или бедной, а к тому, чтобы самому сравняться с ней, противопоставляя ее преимуществам свою умеренность, благоразумие и отсутствие рабского преклонения перед ней; так он достигает того, что чаши весов сравняются и он сможет руководить своей женой по справедливости и с пользой.

И со стороны возраста нет препятствий для брака, если исходить из того, что его условием должна быть способность женщины родить и иметь потомство: как известно, Исменодора находится в самом расцвете молодости». Тут он с улыбкой посмотрел на Писия и сказал: «Ведь она моложе любого из ее соперников, и у нее нет седины, как у некоторых поклонников Вакхона. Если они не слишком стары, чтобы общаться с Вакхоном, то и ей ничто не мешает позаботиться о юноше лучше самой молодой девушки. Ведь в юности труднее преодолевается несходство характеров, и проходит немало времени, пока сглаживаются возникающие расхождения и обиды, а вначале все полно волнений и порывов уйти из общей упряжки, особенно если замешается Эрот, который угрожает, как буря, опрокинуть корабль супружеского благополучия: кормчего нет, а из самих супругов каждый управлять не может, а быть управляемым не хочет.

Если же управляет младенцем кормилица, ребенком — учитель грамоты, эфебом — гимнасиарх,1191 юношей — его поклонник, а человеком зрелого возраста — закон и стратег, так что никто не оказывается безначальным и вполне самостоятельным, то что удивительного, если благоразумная жена как старшая руководит жизнью молодого мужа, полезная ему своим жизненным опытом и милая любовью и душевной склонностью?»

«Наконец, — сказал отец в заключение, — мы как беотийны должны почитать Геракла и не сетовать по поводу несоответствия возраста вступающих в брак, помня, что Геракл оставил свою жену Мегару Иолаю,1192 когда тому было шестнадцать лет, а ей тридцать три года».

10. Так шли у них разговоры, рассказывал отец, когда из города прискакал к ним верхом знакомый Писия, чтобы сообщать о неожиданном происшествии.

Исменодора, уверенная, как можно предположить, что Вакхон не прочь от брака и только стесняется тех, кто его отговаривает, решила не упустить юношу. Призвав к себе тех из друзей, которых она считала наиболее смелыми и способными оказать содействие, а также близких ей женщин, она выждала час, когда Вакхон обычно, возвращаясь из палестры, проходил мимо ее дома. И вот на этот раз, когда он, по окончании упражнений, приблизился, сопровождаемый двумя или тремя товарищами, Исменодора встретила его у дверей и только коснулась его хламиды. Тут же его все подхватывают, живехонько завертывают в хламиду, да еще в плащ двойной ширины, вносят в дом и запирают двери на засов. А там женщины без промедления стащили с него хламиду и одели его в свадебный гиматий; а рабы, бегая вокруг домов Исменодоры и Вакхона, украшали их двери зеленью оливы и лавра, и по переулку с музыкой шествовала флейтистка.

Среди граждан и гостей Феспий одни смеялись, другие негодовали, взывая к гимнасиархам, в обязанности которых входит строжайший надзор над эфебами и их поведением. О состязаниях никто и не вспоминал, все покинули театр, а у дверей Исменодоры шло громкое обсуждение происшедшего, а иногда и возникали ожесточенные споры.

11. Когда знакомый Писия, продолжал отец, прискакал, словно с военной вестью, и в смятении рассказывал о похищении Вакхона Исменодорой, Зевксипп засмеялся и, как знаток Еврипида, продекламировал:

В богатстве смертной доли не забудь, жена.

1193

Писий же, вскочив с места, воскликнул: «О боги, где же предел подрывающей наш город распущенности? Здесь вольнолюбие уже переходит в беззаконие. Впрочем, не смешно ли говорить о нарушении законов и справедливости, когда сама природа попирается произволом женщины. Видано ли нечто подобное на Лемносе?1194 Пойдем, пойдем, передадим женщинам и гимнасий и Совет, раз уж город пришел в окончательный упадок».

Сказав это, Писий ушел, а за ним последовал и Протоген, отчасти разделяя его негодование, отчасти стараясь его успокоить.

Антемион заметил: «Вот дерзостный поступок, поистине достойный Лемноса, поступок женщины, одержимой — мы можем это сказать между собой — непреодолимой страстью».

На это с улыбкой возразил Соклар: «Так ты думаешь, что тут действительно похищение и насилие, а не хитрая уловка разумного юноши, решившего вырваться из объятий своих поклонников и перебежать на сторону красивой и богатой женщины?» — «Не говори так, Соклар, — отвечал Антемион, — и отбрось эти подозрения против Вакхона. Ведь если бы даже он не был от природы так прямодушен и прост, то от меня он не скрыл бы этого, делясь со мной и всеми другими своими помыслами и зная, что в этом деле я самый искренний приверженец Исменодоры. С Эротом — а не «с сердцем», по слову Гераклита, — «бороться трудно: за то, чего он добивается, он отдаст и жизнь», и деньги, и добрую славу. Кто в нашем городе благонравнее Исменодоры? Когда коснулось ее злословие, когда пало на ее дом подозрение в чем-либо дурном? Поистине, приходится допустить, что эта женщина подверглась какому-то внушению свыше, превосходящему силу человеческого разума».

12. В разговор вступил Пемитид. «Есть ведь и телесная болезнь, — сказал он, улыбаясь, — называемая священной; ничего странного, если также и исступленнейшую душевную страсть иные назовут священной и божественной.

В Египте я как-то присутствовал при споре двух соседей, которым пересекла дорогу проползшая между ними змея: оба признали ее за доброго демона, но каждый хотел считать его своим; так и из вас одни ведут Эрота в места мужских собраний, а другие — в гинекей, но те и другие признают его за великое и божественное благо. Если эта страсть имеет такую силу и важность, то не удивительно, что ее возвеличивают и чтут те, кому подобало бы изгонять ее отовсюду и бороться с ней. Я до сих пор молчал, потому что спор велся более вокруг частных, чем общих вопросов, но теперь, после ухода Писия, я был бы рад услышать от вас, чем были принуждены счесть Эрота богом те люди, которые впервые пришли к этой мысли».

13. Такой вопрос задал Пемптид, и отец начал отвечать ему, когда из города прибыл второй гонец, посланный Исменодорой за Антемионом: в Феспиях продолжалось смятение, и не было согласия между самими гимнасиархами — одни считали необходимым затребовать Вакхона обратно, другие же советовали не вмешиваться.

Антемион поднялся и ушел, а отец снова обратился к Пемптиду. «Ты, Пемптид, — сказал он, — коснулся очень большого и трудного вопроса, можно даже сказать, что ты колеблешь непоколебимые основания наших понятий о богах, требуя для них отчета и доказательства. Достаточно унаследованной от предков древней веры, для которой ты не найдешь более убедительного подтверждения,

хотя бы все напряг ты силы разума.

1195