Эта вера — опора и основа всего нашего благочестия, и если она подорвана и потеряла устойчивость в чем-то одном, то и вся становится зыбкой и полной сомнений.

Ты, конечно, знаешь, какой шум поднялся, когда Еврипид начал свою «Меланиппу» таким стихом:

Зевс, кто ты, только понаслышке знаю я.

1196

Но получив вторично хор — ибо он очень дорожил этой трагедией, написанной в великолепном панегирическом стиле, — он изменил этот стих так, как он читается теперь:

Зевс — так вещает голос древней истины…

Какая же разница, относится ли к вере в Зевса, или в Афину, или в Эрота то, что мы станем подвергать сомнению идя отрицанию? Ведь не впервые ныне Эрот требует алтаря и жертвоприношения, он не пришелец, воспринятый нами от варварского суеверия, как какие-нибудь Аттисы1197 и Адонисы,1198 тайком пробравшиеся к нам под покровительством полумужей и женщин и присвоившие себе не подобающие им почести, за что они должны были бы подвергнуться судебному преследованию.

Когда Эмпедокл говорит о дружбе:

Разумом видима только она, а глазам недоступна, —

то это же надо отнести и к Эроту: он имеет не зримый, а только умопостигаемый образ, наравне с наиболее древними богами.

Если ты для каждого из них будешь добиваться доказательств существования, если будешь исследовать все священное и к каждому алтарю подходить с философской проверкой, то ни один из этих богов не останется за пределами твоих придирчивых подозрений. Не буду уклоняться далеко.

Величье Афродиты кто постигнуть мог?

1199

Она всему на свете процветание,

Ее творенье все, что на земле живет.

1200

Совершенно справедливо назвал ее Эмпедокл «дарящей жизнь», а Софокл — «благоплодной». И однако же, великое и удивительное дело Афродиты является и делом сопутствующего ей Эрота, без соучастия которого оно теряет всякую привлекательность, оставаясь

далеким от любви и почитания.

1201

Действительно, чуждое Эроту телесное общение, имея своим пределом удовлетворение потребности, подобное удовлетворению голода и жажды, не приводит ни к чему прекрасному; но благодаря Эроту богиня, устраняя пресыщение, приносит дружескую любовь и душевное единение.

Поэтому Парменид в «Происхождении мира» говорит об Эроте как о старшем среди всех порождений Афродиты:

Первым Эрота она породила, древнейшего бога.

Гесиод, же с большей, по-моему, философской глубиной называет1202 Эрота старейшим из всех вообще богов, причастным к рождению всего существующего.

Итак, если мы лишим Эрота приносимых ему почестей, то не останутся незатронутыми и почести Афродиты, И тут нельзя ссылаться на то, что некоторые бранят Эрота, но воздерживаются от нападок на Афродиту; так с одной и той же трагической сцены мы слышим:

Эрот бездельник — божество бездельников,

1203

—

а вместе с тем:

Киприда, дети, — это не только Киприда,

она может быть носительницей и многих других имен:

она и Аид, она и неистребимая жизнь,

она и исступленная Лисса.

1204

Так и среди прочих богов нет, пожалуй, ни одного, который избегнул бы злословия со стороны злословящего невежества. Обратимся к примеру Ареса, как бы занимающего на чертеже противоположное Эроту место: сколько почестей уделяют ему люди, и ему же приходится слышать столько порицаний:

Слепой Арес с обличьем вепря дикого

какие беды нам сулит, о женщины!

1205

Гомер называет его перебежчиком и запятнанным кровью.1206 Хрисипп, рассуждая об его имени, вводит в свое объяснение злой смысл: он называет Ареса «убийцей»,1207 и по этому пути идут те, которые полагают, что Арес — это наименование буйственного, раздражительного и злобного начала в нашей природе. Другие скажут, что Афродита — это любовное желание, Гермес — слово, Музы — искусства, Афина — разум. Ты видишь, какая пропасть безбожия разверзается перед нами, если мы сведем каждого бога к олицетворению той или иной из наших страстей, способностей или добродетелей».

«Я это вижу, — отвечал Пемптид, — но нечестиво не только считать богов нашими страстями, но и обратное — считать наши страсти богами». Тогда отец спросил: «Что же, считаешь ли ты Ареса богом или нашей страстью?» И когда Пемптид ответил, что Ареса, поддерживающего в нас гневливость и мужественность, он принимает за бога, отец воскликнул: «Значит, Пемптид, то, что в нас является началом буйства, воинственности, раздоров, имеет своего бога, а начало дружбы, общительности, сближения божеству непричастно? И когда люди убивают друг друга, то за ними: за их оружием, сражениями у стен, уводом добычи — имеет наблюдение какой-то бог Эниалий или Стратий,1208 судья и вершитель, а когда мы стремимся к душевной близости, завершающейся брачным общением, то нет бога, который был бы нашим свидетелем, надзирателем, руководителем и помощником?

Охотящимся на ланей, зайцев и оленей сопутствует с кличем некая богиня Агротера, а те, кто ловит волков и медведей при помощи хитрых приспособлений — подкопов и тенет, — обращаются с молитвой к Аристею,1209

кто для зверей ловушки первым устроил.

1210

У Эсхила Геракл, намереваясь застрелить птицу, призывает в помощники другого бога:

Феб дальновержец, ты направь стрелу мою.

1211

А человека, добивающегося самой прекрасной добычи — любви, не направляет и не поддерживает ни один бог, ни один демон? Я думаю, что ни дуб, ни оливы, ни виноградная лоза, которую Гомер почтил названием «укрощенной», не превосходят, милый Дафней, красотой и достоинством человеческое растение, которое черпает силы своего развития в просвечивающей в нем свежести и красоте как тела, так и души». (15.) «Ради богов, — откликнулся Дафней, — кто же думает иначе?» — «Да все те, клянусь Зевсом, — сказал ему отец, — кто, допуская, что богам присуща забота о пахоте, посеве и выращивании урожая (ведь существуют же, по Пиндару, некие нимфы дриады,

которым выпал жребий равного с деревьями века,

деревьям же увеличивает многорадостный

Дионис священный блеск процветания),

думают, что никого из богов или демонов не касается забота о воспитании и образовании сменяющих друг друга урожаев детей и юношей, что нет бога, который имел бы попечение довести растущего человека до добродетели и не позволил бы ему уклониться или отойти от добрых задатков в его природе вследствие дурного окружения и отсутствия руководителя.

Но неприятно и стыдно даже говорить об этом, когда мы на каждом шагу встречаемся с человеколюбивой заботой божества, предусматривающего удовлетворение всех наших потребностей, в том числе и тех, в которых больше необходимости, чем красоты. Так уже само наше рождение, в крови и муках, лишенное благообразия, все же имеет божественных покровителей Илифию1212 и Лохию.1213 Без попечительства этих бодрых защитников было бы, пожалуй, лучше не родиться вовсе, чем родиться безобразным. И в болезни человека не покидает бог, ведающий этой областью, и даже после смерти, когда его защитником, успокоителем и проводником становится бог, говорящий о себе: