Так в 1969 году благодаря “Белому солнцу пустыни” мы все узнали, что Сталин действительно не ушёл в прошлое, а растворился в будущем, хотя и не осознали этого.

Сталин, олицетворяя собой Концепцию Общественной Безопасности, осуществлял полную функцию управления государством структурным (в основном) и бесструктурным способом. При структурном способе управления информация циркулирует по определённым элементам структуры, сложившейся ещё до начала процесса управления. При бесструктурном способе управления таких, заранее сложившихся структур нет. Происходит безадресное циркулярное распространение информации в среде, способной к порождению структур из себя. Структуры складываются и распадаются в среде в процессе бесструктурного управления, а управляемыми и контролируемыми параметрами являются вероятностные и статистические характеристики массовых явлений в управляемой среде. Основой бесструктурного управления являются вероятностные предопределённости, упорядочивающие массовые явления в статистическом смысле.

Растворившийся в коллективном бессознательном народов СССР сталинизм, в условиях новой логики социального поведения стал основой бесструктурного противостояния толпо-“элитарной” концепции управления. Так было положено начало процессу осмысления враждебности народам, до сих пор казавшейся такой привычной и не поддающейся критическому осмыслению, концепции самоуправления — Библии. Это был самый сложный этап преодоления “собственных” стереотипов отношения к явлениям внутреннего и внешнего мира, сформированных в общественном сознании, в котором веками устойчиво доминировал толпо-“элитаризм”. “Тот сделал полдела, кто начал”, — заметил как-то английский философ Александр Поп. Это означает, что следующий этап — этап формирования концепции управления, альтернативной Библии, уже не требовал столь больших затрат энергии со стороны коллективного бессознательного: выделение из общества людей, способных перевести неосознанное знание в определенные лексические формы, соответствующие требованиям новой логики социального поведения, было делом времени. Все эти обстоятельства вероятностно предопределили и формирование концептуального центра и выработку Концепции Общественной Безопасности. Народы СССР весь послесталинский период руководствовались концепцией общественной безопасности на уровне коллективного бессознательного, т.е. продвигались вперед как бы на “автопилоте”, внося при этом в само движение необходимые корректировки, отражающие изменения процесса самоуправления на уровне коллективного сознательного (в том числе и обусловленные агрессией Глобального Предиктора), скорость которых определялась скоростью процесса смены логики социального поведения, а качество — состоянием коллективного бессознательного.

Высовываться в этих условиях с альтернативными существующему официально курсу идеями, которые рождались в обществе, в период “застоя” было глупо и опасно. Поэтому и было принято решение “уходить в подполье” и, “заняв оборону”, продержаться на достигнутых рубежах как можно дольше. В таком положении реальных возможностей прямого влияния (из “подполья”) на сознание у рассредоточенного среди народов Русской цивилизации центра сопротивления не было.

Глобальный Предиктор действовал тоже в основном бесструктурно, внедряя в советское общество нужную для его целей информацию, и структурно — разрушая старые и формируя новые, как ему казалось, эффективные структуры в СССР. Таким образом, после 1953 года в стране создалась ситуация концептуальной неопределенности, которая к 1992 году и проявилась в гербовой символике. Двуглавый орел — символ концептуального двоевластия [99].

Сталин был убит, но сталинизм остался жить в сознании, а больше в коллективном бессознательном народов реализуя свой интеллектуальный и нравственный потенциал.

«А ежели вовсе не судьба нам свидеться, Екатерина Матвеевна, то знайте, что был я и есть до последнего вздоха преданный единственно вам одной. И поскольку, может статься, в песках этих лягу навечно, с непривычки вроде бы даже грустно, а может быть, от того это, что встречались мне люди в последнее время всё больше душевные, можно сказать деликатные.

Тому остаюсь свидетелем боец за счастье трудового народа всей Земли, Закаспийского интернационального революционного пролетарского полка имени товарища Августа Бебеля красноармеец Сухов Фёдор Иванович!».

В этом письме Сухов — символ сталинизма и через образ бойца в белой гимнастерке , который готовится к последней схватке один на один с бандой Абдуллы, в фильме впервые показан уровень глобальной заботливости исторически реального сталинизма за судьбы всех народов земли. Более того, письмо — красноречивое доказательство веры сталинизма в человека будущего: «… встречались мне люди в последнее время всё больше душевные, можно сказать, деликатные». Без понимания содержания второго смыслового ряда последние слова письма могут вызывать у зрителя ироническую усмешку, поскольку реальность на экране достаточно сурова.

Данное письмо важно еще и потому, что оно является своеобразным водоразделом между фильмом и сценарием: после письма в сюжет фильма вставлен эпизод, которого нет в сценарии, но именно он весьма значим для понимания многих процессов современной нам действительности. Но сначала о том, как события представлены в фильме…

Оставшись один, Сухов готовится к последнему бою: занимает оборону над входом в крепость в недоступном для бандитов месте, одевает чистую белую гимнастерку и в это время камера показывает, как к нему наверх поднимается Лебедев.

«— Ну что, хранитель, женщины ушли? — спрашивает Сухов

— Я задержал их, — отвечает Лебедев, разворачивая перед Суховым то ли схему, то ли карту.

— Смотрите, это — подземный ход выходит к берегу моря. Его прорыли в эпоху саманидов; в последние 400 лет им никто не пользовался».

Этого эпизода в сценарии нет. Он появился в процессе съемок. Если же придерживаться содержания киноповести, то из её текста хорошо видно, что Сухов и без помощи Лебедева находит выход из критической ситуации:

«Сухов увидел, как во дворе Саид сел в седло своего коня и выехал из ворот музея.

Сухов смотрел ему вслед, пока он не скрылся за барханами. Теперь Сухов почувствовал, что остался совсем один. Лебедев был не в счет. Он взял свой «сидор», лежавший рядом с пулеметом, достал из него чистые портянки и рубаху. Переобулся, переоделся и, укрепив на доске осколок зеркала, начал бриться. Брился он тщательно, не спеша, думая о своей Катерине Матвеевне.

Сухов что-то вспомнил и, не добрив одну щеку, схватил пулемет и побежал вниз.

Пробежал через площадь по узким улицам Педжента и остановился у нефтяных баков. В упор он дал по одному из баков несколько очередей, осмотрел следы от пуль и побежал обратно».

Если придерживаться ключей к иносказанию, согласно которым пулемет — оружие второго (исторического) приоритета, то “выпавший” (или изъятый?) из фильма эпизод киноповести на уровне второго смыслового ряда указует на некое важное обстоятельство, ставшее известным сталинизму после изучения глобального исторического процесса и осознания подлинного места в нём истории России. На основе такого понимания сталинизм и должен был руководствоваться при принятии решения о путях выхода из критической ситуации. Но в процессе киносъемок произошла корректировка не столько сценария, сколько вариантов матрицы развития Русской цивилизации, в результате чего и появился эпизод с подземным ходом.

Как по ходу сюжета вдруг возник “подземный ход, прорытый в эпоху Саманидов” да еще с «открытием» его хранителем музея, пожалуй мог бы ответить кто-то из участвовавших в съемках фильма, но вряд ли при этом он даже сегодня смог бы дать вразумительное пояснение по этому поводу, кроме банального: эпизод введен для занимательности сюжета.