Глава 5

Все оказалось на удивление проще, чем она думала.

Несколько недель спустя, когда Эмми днем лежала в постели, строя планы и думая о вещах, на которые у нее, вероятно, никогда не хватит смелости, резко распахнув дверь, он ворвался в ее комнату.

— Ты была медсестрой? — спросил он тоном, более напряженным и резким, чем когда-либо. Язык его тела — обычно такой спокойный и настороженный — выдавал высокий уровень нервозности и срочности.

Это было первое конкретное подтверждение того, что ее разговор со старухой дошел до него, но она постаралась ничем не выдать свою осведомленность.

— Была, — ответила Эмми, пораженная его растрепанным видом — лицо его было все в грязи, одежда разорвана, распахнувшаяся рубашка открывала рваную рану на плече, а непрерывно сочащаяся из раны кровь принуждала желать шовный набор больше, чем она хотела это признать.

Но он, очевидно, не считал это проблемой, для него рана была не более царапины.

— Пойдешь со мной.

Он достал тот самый большой кафтан, который надел на нее, когда впервые привел сюда, так же тщательно — возможно, даже более тщательно, чем раньше — скрыл ее лицо и волосы.

Водт взял ее за руку и повернулся к двери, но, внезапно остановившись, посмотрел на нее.

— Я не знаю точно, насколько ты готова признать, что знаешь о нас, но прежде чем мы уйдем, позволь мне кое-что прояснить: я самый могущественный человек в этом районе и намного дальше, чем может видеть глаз. Я не хвастаюсь, это просто факт. Но ты настолько ценна, что даже многие из моих людей — даже те, кому я доверил бы свою жизнь — убили бы меня, не задумываясь, чтобы получить тебя. Ты пахнешь, как лучший секс, который когда-либо был у кого-либо в его или ее жизни, и само твое существование — зов сирены для таких мужчин, как я. И все мои мужчины — такие же мужчины, как и я, но только большинство из них не видят в тебе ничего, кроме привлекательности. Большинство из них могут изнасиловать тебя, не думая о твоем удовольствии, пока ты в их руках, но дальше они, не колеблясь, продадут тебя тому, кто предложит самую высокую цену, и, скорее всего, он будет работорговцем, который поместит тебя в загон для разведения и использует с единственной целью и надеждой сделать побольше таких как ты.

— И как это отличает работорговца от тебя?

Саркастические слова сорвались с ее губ прежде, чем она осознала это, и девушка тут же пожалела о своем промахе, когда услышала, что произносит их вслух.

Эмми закрыла глаза, решив, что заслужила за свою дерзость, по крайней мере, удар слева. Но этого не произошло. Она открыла глаза и рискнула взглянуть на него.

Немного помолчав, он заговорил, едва сдерживая свой гнев и глядя на нее сверху вниз с более убийственным, чем обычно, выражением лица.

— В то время, как ты проведешь остаток своей жизни, стоя на коленях в собственных отходах, с постоянно раздвинутыми ногами и скованными запястьями, слепая, глухая и немая — просто еще одна киска, использованная, чтобы сделать еще одного ребенка — ребенка Омеги или нет — он позволит им брать тебя, даже когда ты будешь беременна, чтобы ты отработала свое содержание, — он резко дернул ее руку, прижимая к себе, и прошептал: — Я не смогу присматривать за тобой каждую секунду, пока нас не будет, поэтому хочу, чтобы ты подумала обо всем этом на случай, если захочешь оставить меня.

Эмми заставила себя не ахнуть. Откуда он мог знать? Она продолжала беседовать со старухой — как она узнала, ту звали Анджа, — но ни разу не упомянула о попытке сбежать от него. Может быть когда-нибудь позже.

Девушка продолжала смотреть ему в глаза, медленно кивая.

— Я останусь на месте.

Затем, как только он отвернулся, почувствовав настоящий страх, она похлопала его по спине. Впервые она прикоснулась к нему по своей воле, но это не было результатом непрекращающейся потребности.

— Ну? — резко спросил он, поворачиваясь к ней.

— Ты... — она с трудом сглотнула, понимая, что требует от него слишком многого. — Ты защитишь меня?

Он выпрямился во весь рост, не сводя с нее глаз.

— Да. Я буду защищать тебя. До последнего вздоха. Это одна из вещей, которые означают быть связанными. Одна из моих обязанностей. Одна из моих почестей. Как твой Альфа, я отдам за тебя жизнь, если это будет необходимо.

Эмми с удивлением услышала собственные слова:

— Будем надеяться, что такая необходимость не возникнет, не так ли?

Он выглядел приятно удивленным ее словами.

Она была удивлена, но не так приятно.

Она никогда не думала о нем, как о своем мужчине. Это была интересная перспектива, но она ничуть не меняла ее отношения к нему.

Он так хорошо прятал ее, пока они путешествовали, что она ничего не знала о том, где они были и куда направлялись. Она могла поспорить, что ее погрузили в повозку только потому, что могла чувствовать запах соломы и слышать ржание лошадей, и хотя она не ехала верхом, но могла с уверенностью сказать, что вокруг было много мужчин, хотя он крепко прижимал ее к себе и усиливал объятия, когда чувствовал, что она вся дрожит от страха.

Когда они остановились, она услышала, как остальные вышли из повозки.

Затем он поставил Эмми на землю и повел ее к зданию. Они прошли по нескольким коридорам, прежде чем он снял с ее лица накидку.

Она увидела, что находится в импровизированной операционной, а человек, по ее предположению, походивший на врача, готовится к операции.

Ну, насколько это было возможно в наши дни, но было очень далеко от того, как это должно было быть.

Удивительно, как быстро сработали ее медицинские инстинкты. Она даже смогла отодвинуть в сторону всепоглощающую потребность, которую всегда испытывала рядом с ним. Она изо всех сил старалась не обращать на свою нужду внимания, заставив себя сосредоточиться и начать необходимые приготовления, даже не задумываясь, хотя никогда не была хирургической медсестрой.

На столе уже лежал пациент и выглядел он неважно. Очень плохо.

Комната была далеко не стерильной, но она постаралась подготовиться как можно лучше. Ей даже пришлось сбросить накидку, оставшись обнаженной под взглядами четырех мужчин, которые, как она горячо надеялась, были врачами и, следовательно, не интересовались ею.

Кто-то достал ножницы, и вместе с кусочками бечевки она сделала что-то вроде хирургической маски для всех них. Перчаток не было вообще.

— Ты мыл руки? — спросила она доктора, которого узнала.

— Зачем?

— Просто сделай это до того, как прикоснешься к своему пациенту. Только мыло и горячая вода, если они у вас есть. Скреби, пока кожа не станет чистой.

Потом она спросила, почему здесь их так много, и Водт объяснил, что они наблюдают в надежде научиться чему-нибудь от старшего доктора.

Эмми хмыкнула, и хотя не требовала, чтобы мужчины ушли, но недвусмысленно велела им держать руки при себе во время операции. Они переводили взгляд с Водта на нее и обратно, словно ожидали, что он спасет их от этой мегеры.

Улыбка Водта была одной из тех немногих искренних, которые она когда-либо видела на его лице — он, казалось, наслаждался замешательством других мужчин.

— Вы сами по себе, джентльмены. Я бы посоветовал вам сделать так, как она просит.

И тем не менее он достал для нее хирургический костюм.

— Мне показалось, ты говорил, что все доктора евнухи, — заметила она, надевая одежду, которую он ей протянул. Хирургический халат никогда не был ее любимым, но он, безусловно, вызывал воспоминания. Это, а также прикрытие помогли ей глубже погрузиться в когда-то давно знакомую роль.

— Да, — ответил он без колебаний, — но некоторое время они были мужчинами, и я даже сейчас не доверю ни одному из них находиться рядом с моей голой женщиной.

Она не стала спрашивать, почему доктор, которого он назвал «врачом по размножению» — а по ее догадке эквивалент акушера-гинеколога — проводил операцию на мужчине. Когда кто-то ранен, любой врач работает в шторм.

Операция была кропотливо медленной из-за отсутствия оборудования и обученного персонала. Их можно было бы назвать врачами, но у нее было больше настоящих медицинских знаний, чем у них всех вместе взятых.

Эмми стало грустно, как же быстро основная медицинская информация была вытеснена из культуры в пользу суеверий и слухов. Сама битва за сохранение стерильного поля, насколько это возможно, продолжалась повсюду, хотя некоторые врачи буквально тыкали грязными пальцами в рану.

Наконец, не выдержав, она протянула руку и ударила того, кто делал это чаще всего, а остальные тут же выстроились в очередь, услышав, как усмехается Водт, стоявший неподалеку.

Когда они закончили, все, что он сказал ей, было:

— И так?

Он смотрел больше на нее, чем на врача, зашивавшего раненого, ожидая доклад о его состоянии.

— Он выживет, если мы сможем уберечь его от заражения.

Она сказала это вместе с другими врачами, но пока ее укутывали, чтобы увести, она услышала их недовольное ворчание ее присутствием среди них и ее властностью.

Но Водт был полной противоположностью недовольства ее действиям.

Он был очень удивлен. Нет, она пересмотрела свою оценку его настроения.

Он был счастлив. Может, он и не улыбался от уха до уха — это было бы совсем не в его стиле, — но она чувствовала, как он был взволнован и радуется тому, как прикасается к ней.

Они вернулись в его комнату без происшествий, за что она была ему очень благодарна, помня то, что он ей рассказал. Ей нужно было о многом подумать. Возможно, ей придется пересмотреть весь свой план. Хотя она уже приняла решение не в пользу совместного проживания с ним, каким бы восхитительным не был секс. У нее не было ни малейшего желания быть чьей-то матерью. Где-то для нее должна быть какая-то роль. Она должна иметь возможность существовать в этом мире не только как кобыла или сексуальный объект.

Но как только они вошли в дверь, и он протянул ей руку, и она тут же вспомнила о своем статусе. Хотя она была укутана в два слоя не дольше пяти секунд, это было очень приятно. Она чувствовала себя в безопасности.