Кстати, этот древний раритет мне подарил Бхагат Синг уже в аэропорту, пустив слезу в огромный носовой платок из клетчатой материи размером с отрез на юбку шотландцу.

В полете мне запомнились лишь два момента: один – очень неприятный, другой – неожиданный, как и первый, но с хорошим зарядом положительных эмоций.

Когда лайнер оторвался от взлетной полосы аэродрома, меня вдруг обуял беспричинный страх. Я хотел даже вскочить, убежать куда-то, спрятаться, но сначала помешал предохранительный ремень, а затем я заметил сочувственный взгляд мужчины в годах, сидевшего в одном со мной ряду, через проход. Тогда я скукожился в своем кресле, сложил руки между колен и сцепил их с такой силой, что из-под ногтей выступила кровь.

Что-то черное, смертельно опасное поднялось из глубин моего сознания и едва не сожрало крохотные островки здравого смысла, полузатопленные половодьем боязни высоты.

Я боролся с собой до самих Эмиратов. Я очень боялся потерять сознание от ужаса и свалиться под ноги молоденькой стюардессе, которая и так посматривала в мою сторону с сочувствием и готовностью немедленно прийти на помощь.

Не думаю, что со стороны можно было определить степень моего испуга, но девушка, похоже, налетала немало часов и могла определить состояние пассажира с полувзгляда.

И лишь когда колеса шасси коснулись бетона полосы и лайнер покатил, замедляя ход, к терминалу, я с трудом разжал окостеневшие от напряжения пальцы и распрямил спину. Но полностью очнулся от наваждения, только ступив на земную твердь.

Наверное, таких, как я, чудиков через Арабские Эмираты прошло великое множество, и потому моя часовая медитация прямо на мозаичном полу аэропорта не вызвала не только интереса у пассажиров, но даже не удостоилась внимания стражей порядка.

А что касается приятных неожиданностей, то я узнал про себя очень интересную новость: оказывается, кроме скромных познаний в китайском и непальском языках, я владею еще немецким и испанским!

Уж не знаю, насколько хорошо, но когда я взял несколько иллюстрированных журналов, предложенных стюардессой, то прочитал их от корочки до корочки, мысленно поставив себе в несуществующую зачетку "удовлетворительно".

Правда, текста в этих журналах было негусто…

Гостиница, куда меня доставил таксист, находилась, прямо скажем, совсем не в аристократическом районе столицы Греции.

Какие-то кривые улочки, закоулки, едва не тропинки между домами были вымощены диким камнем, наверное знавшим не только лучшие времена, а и совсем иную эпоху, когда по ним прохаживался Аристотель, а возможно, Сократ или другие древние предки быстроглазых кудрявых мальчишек, едва не сваливших меня с ног при попытке завладеть моей скромной кладью в виде дорожной сумки, чтобы занести ее в холл.

Портье, в отличие от таксиста, истинного сына своей страны, был по-бычьи невозмутим, крутолоб и не понимал ни слова ни из русского, ни из испанского, ни из всех остальных языков, которые я только знал или предполагал, что знаю.

Он молча, сонно хлопая ресницами, выслушал мой монолог, а затем снял с доски за своей спиной кованый ключ размером с костыль для крепления рельс к шпалам и, покрутив его у меня перед глазами, международным жестом быстро-быстро потер большим и указательным пальцами свободной от кузнечнокустарного изделия левой руки.

Понимающе кивнув в ответ, я достал кошелек – все тот же приснопамятный мешочек Юнь Чуня, подаренный мне вместе с драгоценными камнями, – и вытащил оттуда пачку американских долларов.

Бхагат Синг перед отлетом купил у меня за хорошую цену все камни, но лишь по одной причине – он решил оставить их себе на память о Великом Мастере.

Тогда я и узнал от лавочника историю, послужившую поводом для такого трудно поддающегося трезвой оценке обожания какого-то отшельника, да еще и китайца, ночным королем Катманду.

Оказалось, что Бхагат Синг после бегства из Индии в Непал примкнул к банде разбойников, подобравших его полузамерзшим на одном из горных перевалов. Однажды грабители решили покуражиться над безобидным стариком, тащившим по горной тропинке огромную вязанку хвороста.

Дальнейший рассказ лавочника напоминал пантомиму: выпучив глаза, он дергался, словно паяц, подпрыгивал, изображал едва не балетные па, а в конце концов даже упал – правда, на подушки дивана; мы сидели на хозяйской половине его лавки-притона.

"Безобидный" старик – Юнь Чунь – за считанные секунды обездвижил больше двух десятков разбойников, а потом почти час невозмутимо декламировал какие-то стихи назидательного содержания застывшим в самых нелепых позах гуркхам.

Я невольно посочувствовал им – этот прием контактного гипноза, вызванный молниеносными, почти невидимыми глазу нажатиями на точки сосредоточения энергии ци, был очень болезненным, иногда просто невыносимо мучительным, а при желании мастера хэсюэ-гун – и смертельным.

После окончания импровизированной "лекции" старик отпустил разбойников, благословив их на добрые дела. Зная Юнь Чуня, я представил, как он сокрушенно качал головой, созерцая сверкающие пятки незадачливых головорезов.

И самое главное – разбойники были как раз из той банды, которая напала на приютившую меня китайскую деревню. Теперь я понимал, почему Юнь Чунь пользовался среди этих отверженных таким непререкаемым авторитетом, а Бхагат Синг при упоминании имени отшельника едва не падал на колени в молитвенном экстазе…

Перемену в портье мог не заметить разве что слепой. Его туповатые остекленевшие глаза вдруг вспыхнули черным огнем, толстые, сарделькообразные пальцы задрожали и невольно сжались в кулаки, будто стараясь унять некий хватательный импульс, приказавший рукам-рычагам немедленно вцепиться мне в горло, а на квадратное небритое лицо наползла, словно плесень, мутная улыбка, что, похоже, должно было обозначать высшую степень восхищения и преклонения перед моей персоной.

Я даже не успел заметить, когда портье снова обернулся к доске с ключами. Теперь у меня на ладони лежала вполне цивилизованная отмычка небольших габаритов, никелированная и с биркой, где было выгравировано название гостиницы – "Хеллас" (я так прочитал) и номер моих "апартаментов", судя по цифрам, на престижном третьем этаже[50].

Несмотря на иронию, переполнившую меня, едва я вошел в холл, – мне вовсе не думалось, что гостиница на афинских задворках может поразить кого-либо шикарным сервисом и комфортабельностью помещений, – мой номер выглядел вполне сносно: облицованная мрамором ванная, крохотная гостиная, спальня… и даже белоснежное накрахмаленное белье.

Я стоял под душем не меньше часа. Казалось, что с потоками воды, льющимися в сливное отверстие, постепенно смывается мое недавнее прошлое, налипшее на тело старой коростой.

Удивительно – я не пробыл в Афинах и четырех часов, а Непал и все, что было с ним связано, уже подернулось флером, за которым прежде четкие контуры событий стали расплывчатыми, эфемерными и постепенно начали терять первостепенное значение.

Даже самое наболевшее – заноза в виде вопроса "кто я?" – уже подвергалось эрозии цивилизованного мира с его благами и соблазнами, встречавшимися по пути из аэропорта. Мне в этот миг просто хотелось жить и наслаждаться жизнью.

Довольно просторный балкон-галерея, где я устроился в кресле, чтобы в тишине и спокойствии поужинать на свежем воздухе, простирался по всей длине пятиэтажной гостиницы; она больше лезла вверх, чем вширь, и напоминала спичечный коробок, поставленный на торец.

Наверное, на месте "Хеллас " когда-то был обычный городской дом, но затем владелец разбогател и, не долго думая, построил гостиницу, использовав только свой участок – в любом столичном городе цены на землю не каждому по карману.

Вот и вырос над одно и двухэтажными строениями кирпичный гриб с прозрачной шапкой – застекленным зимним садом на крыше.

Еда, доставленная в номер мальчишкой-посыльным, не отличалась особым изыском, способным возбудить зверский аппетит, а я не был настолько голоден, чтобы не обращать внимания на окружающий меня мирок.