С моего этажа было хорошо видно, что отель "Хеллас" находится пусть и не в центре Афин, но и не на задворках, чего я и добивался, когда договаривался с таксистом о предстоящем маршруте.

Шустрый грек меня не обманул – гостиница абсолютно подходила на роль штабного пункта для предстоящей операции по поискам господина Сеитова, русского дипломата, разведчика и вообще сукиного сына, пытавшегося лишить меня жизни, а теперь и вовсе укравшего мое прошлое, без которого нет настоящего…

– Э-эй, красавчик! Привет!

Если бы вдруг над моей головой взорвалась бомба, и то я, наверное, на грохот взрыва так бы не отреагировал, как на эти простые слова, сказанные… по-русски!!!

Сцепив зубы, я медленно, будто боясь расплескать полную чашу внутри себя, повернулся на голос.

Галерея была разделена решетчатыми перегородками на секции, куда выходили двери номеров. Похоже, соседей справа у меня не было. А вот слева, в свете разноцветных фонариков, призванных и освещать и украшать фасад гостиницы (уже стемнело), стояли две вызывающе одетые девушки с явно славянской внешностью.

На ногах у них красовались римские сандалии с оплетающими лодыжки ремнями, а остальные детали туалета представляли собой полупрозрачную ткань, не закрывающую колени и больше показывающую, чем скрывающую.

Судя по дешевым побрякушкам и обилию краски, положенной на еще не утратившие юной свежести лица, это были проститутки, приехавшие в поисках хорошего заработка и приключений из лоскутных останков бывшего Советского Союза, разодранного на части голодной сворой коммунистов-отщепенцев, за одну ночь сменивших серую волчью шкуру пролетарского интернационализма на рыжую шакалью – махрового национализма, почему-то названного демократией.

– Мальчик, киска-а… Иди к нам, лапуля. Получишь все по полной программе. Ты меня слышишь, раджа? – Речь вела девица постарше возрастом с волосами, сплетенными в короткую, но толстую русую косу.

– Он не понимает, – вступила в разговор вторая, ростом пониже, но пофигуристей и с распущенными льняными волосами до плеч. – Иди сюда, индусик, – поманила она рукой. – Не бойся, от тебя не убудет. Меня зовут Маша. Понял? Ма-ша, Ма-ша… А ее, – указала пальцем, – Зизи. Усек? Зи-зи…

– Ни хрена он не фурычит по-нашему, – все так же обольстительно улыбаясь, сказала девица с косой. – Ну что молчишь, мать твою? Трахаться хочешь? Нет?

– А может, у него в штанах вместо прибора только огрызок? Может, он евнух? У них на Востоке, девки говорили, и такое встречается. А, Зинка?

– Тебе какое дело, что у него там? Главное, чтобы бабки были. Остальное мы доточим, вырастим и отдрючим. Что глазами хлопаешь, мущинка? Не хочешь или не стоит? Деньги у тебя есть, мой бородатенький красавчик? Понял – деньги. Бабки, "капуста", "зелень"… вспомнила! – рупии. У тебя есть ваши задроченные рупии?

– Молчит. Зин, а что, если он немой?

– Хрен его знает. По-моему, у него с крышей не в порядке. Видишь, как смотрит.

– Зин, давай свалим отсюда. У него такие глаза… бр-р-р! Мне страшно. Уйдем, а? Вечер только начинается, и зачем нам этот немой индус? Мужиков тут, голодных на наш передок, валом.

– Ладно. Покеда, мущинка! Оставим тебя, как неприкосновенный запас. Но уж в следующий раз, красавчик, ты так просто от нас не отделаешься.

– Зин, он ведь тебя не понимает.

– Дура ты, Машка! Читай по глазам. Он просто в трансе. А вот по какой причине – это вопрос. Все, хиляем. Не будем больше его травмировать. – Зизи хихикнула. – Пока, дружок. – Она послала воздушный поцелуй.

Девушки ушли. Я остался один над россыпью уличных фонарей-светлячков, роившихся в черном море афинских крыш, неподвижный, внешне бесстрастный и едва не бездыханный. Как правильно отметила Зина-Зизи, я был в заторможенном состоянии. И вовсе не потому, что меня шокировало их предложение.

Другое смутило мою душу и взорвало бомбу в мозгах.

ГОЛОС.

Женский голос, разговаривавший на родном языке. Я наконец услышал настоящую русскую речь, потому что Юнь Чунь конечно же ее коверкал, а я не мог понять, правильно ли говорю, и иногда поневоле сбивался на немыслимый китайский акцент.

Да, я беседовал по-русски в посольстве с секретарем, а затем и с Поповым, но тогда из-за огромного внутреннего напряжения не прислушивался к речи, к ее неповторимой красоте, впитавшейся с младых ногтей, а потому кажущейся обыденной, ничем не примечательной.

А сейчас эти же самые слова, но сказанные женскими голосами, вдруг вывернули мою душу наизнанку. Я понял, что их русский язык был далек от классического совершенства, а многие обороты не выдерживали никакой критики, но это меня волновало меньше всего.

Главное – я понял! И это открытие вознесло мой было пошатнувшийся духовный стержень на недосягаемую высоту.

И еще – раньше я слышал русскую речь только в мужском исполнении. А теперь, наконец, мои уши уловили другую сторону родного языка – в женской интерпретации.

И как сладки были эти звуки, как дороги и почему-то очень волнующи…

Я спал на удивление спокойно. Мне снился лишь один бесконечный сон: женское лицо под полупрозрачной вуалью.

Оно то приближалось на расстояние вытянутой руки, и тогда я начинал различать некоторые детали – нос, губы, прядь волос, – то удалялось в пульсирующую черно-багровую туманность, превращаясь в оттененный длинными ресницами глаз, в котором виделся неведомый мир, озаренный неземным светом.

Я пытался получше рассмотреть этот глаз, иногда это даже получалось; но едва я напрягал зрение, чтобы заглянуть за края таившегося в глубине зрачка входа в иное измерение, как блестящий ярко начищенной золотой монетой круг с неровными краями начинал тускнеть, уменьшаться и наконец закрывался, будто диафрагма фотоаппарата.

Кто она, женщина под покровами? Почему я пытаюсь разгадать ее тайну? По какой причине я тянусь к ней изо всех сил, рвусь, мечусь во сне, как наяву, стараясь преодолеть земное притяжение и умчаться ввысь, в космос, за волнующим меня ликом?

Кто ты, навевающая тревожно-сладкий покой?

Утром по палубе лучше не ходить. Народ, весь мятый и опухший, бродит бесцельно от борта к борту, и запахи перегара глушат всю свежую прелесть утреннего бриза.

Кое-кто досыпает в шезлонгах, и тогда мне начинает казаться, что это не обычные люди, с вечера перебравшие лишку, а отряд вурдалаков, после кровавой охоты не успевший спрятаться в свои гробы и, застигнутый солнцем, теперь находится в коме: храп, похожий на предсмертный хрип, конвульсивные движения, серо-зеленые лица, растерзанные позы…

Короче говоря, картинка не для слабонервных и чересчур впечатлительных.

День начинался как обычно. Разве что темную синь открытого моря сменила густая стеклянная зелень прибрежных вод – мы вползали в устье реки Тежу, где находился порт и столица Португалии город Лисабон.

На мостике стоял сам капитан, немало повидавший морской волк пятидесяти лет. Сегодня он являл собой образец добродетели и хорошего морского тона: был подтянут, чисто выбрит и надел белоснежную капитанскую робу, тем самым бросив вызов поздней осени и неприятному ветру, дующему с берега.

Акулькин, не выспавшийся и злой, как черт, стоял у борта и тихо матерился. Я слушал вполуха и наблюдал за пассажирами.

– …Волкодав, эти Нельке меня сведут с ума. Бля буду! Закрылись в каюте и носа не кажут даже пожрать. Еду им подают прямо в номера… мать их!

– Дрейфят… – лениво откликнулся я, сделав ручкой знакомой девахе. – Они думали, что я телок недоразвитый, а теперь от горя последние волосы рвут и Талмуд читают. За упокой двух невинных душ.

– Какого черта! – взвился Акула. – Кончай изображать каменного идола. Почил на лаврах? Не советую. Не нравится мне их затворничество. Что-то замышляют, бля буду. А сидят взаперти, чтобы не привлекать лишнего внимания и дополнительные силы для своей охраны.

– Значит, все-таки боятся, – с удовлетворением констатировал я и, подозвав стюарда, попросил чашку кофе. – Будешь? – спросил у Акулы. – Тогда две, – распорядился я и потянулся так, что захрустели связки и сухожилия. – Эх, сейчас бы за буфера да на рояль…