Глава 15

В ушах раздается стойкий гул и периодический стук, но я ничего не вижу. Я просыпаюсь, но мне не сразу удается открыть глаза.

Судя по боли в шее и горле, которая с приходом в себя ощущается все сильнее, я, видимо, и не хочу ничего видеть. Когда я открываю глаза, раздается еще один стук, и гул становится громче, но я все равно не могу понять, что передо мной.

Я сижу, склонившись на бок, но когда открываю глаза, сажусь прямо, попутно разминая шею и плечи. Только теперь мозг приходит в согласие со зрением, и я вижу, что мы в машине, едем по какому-то шоссе.

— Гд... — я поднимаю руку и обхватываю ладонью шею. Горло саднит и болит, мне тяжело говорить. — Где мы? — удается мне озвучить вопрос, но мой голос звучит сухо и скрипуче, и гораздо ниже, чем обычно.

Я смотрю на Шестого, но он ничего не говорит. Он даже не поворачивается в мою сторону, продолжает смотреть вперед. Мне даже тяжело глотать, поэтому я опускаю зеркало заднего обзора, чтобы проверить горло. Я надеюсь, что там ничего серьезного.

Отражение в зеркале выглядит не очень. На голове воронье гнездо, глаза покраснели от слез. Как долго я была в отключке?

Я снова потираю горло, затем убираю руку. У меня отвисает челюсть, когда я вижу синяки, покрывающие мою кожу.

Идеальный отпечаток руки.

Ох.

— Пытался убить меня?

Он продолжает молчать, но рука, лежащая на руле, напрягается.

— Насколько близко ты был к этому?

Он кривит губы.

— Мать твою, даже не испытывай мое терпение сейчас.

— И что же тебя остановило?

Шестой больше не произносит ни звука, но продолжает хмуриться своим, очевидно, жестоким фантазиям. В общем, мы едем. Спустя какое-то время, я понимаю, что, скорее всего, пробыла без сознания, как минимум, часа четыре. Судя по положению солнца в небе, мы направляемся на север.

Шестой — засранец, ублюдок, обладающий божественным телом, и я ненавижу его. Так почему же я просто не убежала? Почему не схватила Дигби за руку и не сбежала? Он, в любом случае, собирался убить меня, так почему отложил это еще на какое-то время? Почему я позволяю ему таскать себя по всей планете, почему позволяю трахать себя, где и как ему хочется?

Последнее дается ему легко, потому что как бы сильно я не презирала его и ситуацию, в которую он меня втянул, мое тело жаждет ощутить его на себе. Жаждет грубого, болезненного и жесткого секса, такого же, как и его личность.

Это и то, что Дигби — последний человек, которого я хочу, чтобы он убил.

Уроки отлично усвоены — въелись мне в кожу. Следы померкнут, так же, как и рубцы от ремня.

Может быть, я и перебарщиваю со своей склонностью раздражать, но Шестой...

Он Альфа и Омега.

Он — Шестой.

Он самая опасная игрушка.

Я молчу, что, в принципе, на пользу моему поврежденному горлу.

Он полностью утратил контроль над собой. Я видела его злым, видела, как он убивает, но никогда не видела, чтобы он терял свое хладнокровие. Даже в Париже, когда он указал мне на мое место жертвы, его действия были четко продуманы.

В затянувшейся тишине проходит еще несколько часов и солнце садится. Судя по знакам за окном, мы проезжаем мимо Атланты и около десяти вечера останавливаемся возле отеля.

В Вудлэнде.

— Да ты, черт возьми, должно быть, издеваешься? — хрипло «квакаю» я, разглядывая обветшалый, замызганный отель все в той же дыре у черта на рогах. В том же месте, где наверняка еще осталась железная цепь, к которой я была прикована почти две недели.

Шестой не отвечает и, даже не взглянув на меня, выходит из машины и исчезает в вестибюле отеля.

Странно. Шестой всегда предупреждает меня о последствиях.

Я оказываюсь права, он выходит из вестибюля, направляется к номеру 4 и открывает дверь.

Наблюдаю в окно, как он разгружает багажник.

Здесь я свободна от того кошмара и, правда, не хочу возвращаться туда. Это мне такое наказание за Дигби? С тех пор, как несколько недель назад мы уехали отсюда, он даровал мне определенные свободы. Мне было можно выходить на улицу вместе с ним, одеваться как нормальному человеку, я могла спать и при этом не быть привязанной к кровати. Я страшилась того момента, когда у меня отберут и эту роскошь.

Тяжело вздохнув, я выбираюсь из машины. Руки у меня дрожат, пока я иду к дверям номера. В глазах закипают слезы, когда я всматриваюсь вглубь. Конечно же, цепь никуда не делась.

Дыхание учащается, а глаза окончательно заволакивает слезами. Дрожь с рук распространяется по всему телу, даже на губы, и я смотрю на все сквозь холодные злые слезы.

Одна слезинка стекает по щеке, когда я закрываю дверь и медленно подхожу к Шестому.

Он хватает меня за подбородок, вынуждая встретиться с ним взглядом — его подбородок упрямо выпячен, а губы кривятся в ухмылке.

— Вот так будут обстоять дела, — он держит у меня перед носом маленький ключик — ключик от браслета на щиколотке. — Тот парень жив, пока что.

Шестой наклоняется, открывает браслет, а я вытягиваю ногу, чтобы он мог закрепить его на моей щиколотке.

Снова заложница. Прощай, свобода.

Шестой снова хватает меня за подбородок.

— Чтобы ты понимала, один твой крошечный шажок не туда, и он труп. Я найду его и вспорю ему брюхо, так что его кишки разлетятся в разные стороны, а потом всажу нож ему прямо в сердце.

Еще одна слезинка срывается с ресниц, когда я тяжело сглатываю и киваю. Дигби не умрет из-за меня. Никто больше не умрет.

Шестой отводит взгляд, наблюдая, как слезинка катится вниз по щеке, затем наклоняется и слизывает ее. Я испуганно ахаю, а он, отстранившись, проводит рукой по щеке и большим пальцем непроизвольно стирает еще одну.

Я хмурюсь, когда вижу, что напряжение покинуло его взгляд. Он прижимается к моим губам, и это не похоже ни на что из того, что он делал раньше. Мягкий быстрый поцелуй, и вот он уже в шаге от меня. Его мышцы снова напрягаются, когда он отворачивается от меня, направляясь по каким-то своим делам.

Я в замешательстве смотрю ему вслед, наблюдаю, как мышцы его спины и плеч перекатываются, когда он распаковывает свою спортивную сумку.

Высунув язык, я облизываю губы, ощущая там его вкус. Сажусь на кровать.

Каким-то образом, все ощущается иначе. Но я не могу понять, эти изменения в лучшую или в худшую сторону.

Зато я отлично понимаю, что снова в ловушке. Закована в цепи.

Все вернулось к началу, с одним значительным отличием — теперь я знаю правила игры.

От меня только и требуется, что играть по его правилам, и тогда я похожу по этой земле еще некоторое время.

Я постараюсь пожить как можно дольше, и когда он прикончит меня, хочу уйти в лучах славы, а не умереть как свинья на бойне.

***

Следующим утром я просыпаюсь от жаркого дыхания, опаляющего мою шею. Рука Шестого мертвым грузом лежит на мне, и вырваться из его хватки не представляется возможным.

После нескольких изощренных маневров, я встаю и смотрю на него. Нет никаких признаков, что он проснулся, что странно. Он всегда просыпается раньше меня, а также всякий раз, как я пошевелюсь, тоже.

Браслет на щиколотке натягивается, пока я иду в туалет. Отражение в зеркале жуткое, и я с ужасом смотрю на свой внешний вид, больше подходящий для какого-нибудь ужастика.

Отпечаток руки на моей шее проступает еще отчетливее, но самое жуткое ― мои глаза. Когда я смотрела в зеркало заднего обзора, пока мы ехали, я думала, что мои глаза покраснели от слез, пролитых накануне, но теперь ясно, что дело было не в слезах. Белки глаз у меня налились кровью, левый выглядит гораздо хуже, чем правый.

— Бл*дь!

Раздается грохот и треск, затем щелчок курка и топот ног, и через пару секунд за моей спиной появляется Шестой. Глаза у него широко раскрыты, дыхания рваное, пока он вертит головой по сторонам

— Вау. Это выглядит просто уродливо.

— Что? — он качает головой и проводит рукой по лицу, сведя брови в одну линию. — Ты о чем?

— Ты только, посмотри, твою мать, что ты наделал, — говорю я, не обращая внимания на его замешательство, и разворачиваюсь. Пальцем я тычу на свои глаза. — Из-за твоих действий, блин, у меня все сосуды полопались. Я выгляжу так, будто меня в миксере измолотили.

Шестой моргает, глядя на меня.

— Все пройдет, через неделю-другую.

Ну, конечно, он знает.

Я бью его по груди.

— Это не имеет значения! Сейчас я выгляжу как монстр!

Складка у него между бровями становится глубже.

— Ты что, встала, а я не заметил?

О, так я не единственная, кто заметил это.

Я киваю, и он протискивается мимо меня, открывает свой несессер и вытаскивает оттуда зубную щетку. Не говоря ни слова, он яростно чистит зубы, а, закончив, снова протискивается мимо меня и быстро натягивает на себя какую-то одежду.

Бросив взгляд на мою щиколотку, Шестой отшвыривает все свои сумки в самый дальний угол. Не произнеся ни слова, он вылетает из комнаты, дверь с грохотом захлопывается за ним. Минуту спустя рычит мотор машины и раздается визг шин.

А я остаюсь стоять, уставившись на дверь.

— И какого черта?

Покачав головой, я возвращаюсь в ванную. Проведя щеткой по волосам, я собираю их в пучок, затем умываюсь и чищу зубы. Дезодорант, лосьон, спрей для тела, и я готова.

Сидеть и ждать.

Снова.

Мне следовало бы радоваться, что я, впервые за две недели, осталась одна, но, вместо этого, я сижу и рассуждаю над его странным поведением.

Было бы здорово переодеться, но он зашвырнул мои сумки в угол вместе со всеми остальными, а одна нога у меня «занята» в данный момент.

Моя книга тоже в сумке.

Какой-то запрещенный законом роман с кучей секса.

Я совсем одна, голодная, и понятия не имею, когда вернется Шестой.

Да, все очень странно с той минуты, когда я проснулась в машине накануне, но почему? Я понимаю его злость и то, что он наказал меня, даже запер, но все остальное вынуждает меня в недоумении чесать в затылке.

Даже не рискну предположить, что с ним происходит, ведь он всегда все держит в себе.

Хорошо, что я могу дотянуться до своей бутылки с водой и до пульта телевизора. Включив телевизор, я прохожусь по всему списку доступных каналов и снова начинаю ненавидеть эту дыру.