— Ты не можешь винить нас в том, что мы возмущаемся из-за тебя, — говорит Девятый из другого конца комнаты, встретившись со мной взглядом. — Помимо Джейсона, уже много лет никто не знал ничего о нашей маленькой группке.

Пятый похлопывает меня по боку, и я резко разворачиваюсь к нему.

— Может ты и не психованный киллер, как мы, но ты все равно заставляешь нас нервничать.

У меня вырывается негромкое «ха». Это я слышу уже не в первый раз. Шестой уже давным-давно сообщил мне, что я заставляю его нервничать. Впрочем, уверена, что причина не та, которую озвучили члены Отряда Убийц.

Шестой хранит молчание — даже не дернулся, когда Пятый обвил меня рукой. Я уставилась на него, любопытствуя, собирается ли он высказывать свое мнение.

— Ты с ним так долго, что я уже сомневаюсь, сможет ли он избавиться от тебя, — предполагает Первая и, повернувшись к Шестому, вопросительно приподнимает брови.

Это заставляет Шестого начать двигаться. Он встает, хватает со стола пистолет, вытягивает руку, целясь мне в голову, и стреляет. Я слышу приглушенный выстрел, глаза у меня чуть из орбит не выскакивают, сердце останавливается, замирает. Я жду боли, ощущения крови на коже.

Но ничего подобного не чувствую.

— Это удовлетворяющий ответ на твой вопрос?

Качая головой, я оборачиваюсь и смотрю себе за спину. В стене виднеется крошечная круглая дырочка.

Бл*дь.

Никто больше не задал ни единого вопроса — все вернулись к своим делам. Пятый забрал из моих дрожащих рук свою винтовку и отложил в сторону. Он наградил меня извиняющейся улыбкой.

Ну почему именно он самый человечный из них?

Я дико напугалась, решила, что он собирается прикончить меня у них на глазах. И теперь сижу, перепуганная и шокированная. Отползаю по кровати, пока не упираюсь спиной в изголовье, и подтягиваю ноги к груди.

В них нет ни капли сочувствия. Нет жалости. И хоть Пятый и ведет себя мило, но все равно такой же, как остальные. Такой же пугающий и смертельно опасный. Если бы он не симпатизировал мне, уверена, я не увидела бы его положительную сторону натуры.

Некоторое время спустя Девятый и Первая отправляются за едой, а Пятый идет принять душ, дав мне возможность поговорить с Шестым наедине.

— Обязательно было стрелять мне в голову, чтобы доказать свою позицию? — спрашиваю я со своего насеста на кровати.

Он вскидывает голову, и наши взгляды скрещиваются.

— Да.

— Зачем?

Шестой отводит взгляд и молчит, очевидно, обдумывая, следует ли ему вообще отвечать мне.

— Они считают, что это слабость — держать тебя при себе. Мне нужно было доказать обратное.

— Выстрелив в меня?

Он зыркает на меня с этим своим чертовым непроницаемым выражением лица.

— Я же не попал в тебя.

— Это к делу отношения не имеет.

— Но, все равно, однажды попаду.

Я замираю на месте и понижаю голос.

— Да, помню, но вовсе не обязательно быть засранцем и пытаться покрасоваться перед своими дружками.

Шестой вскакивает и быстро подходит к кровати.

— Ты указываешь мне, что делать?

— Нет, просто говорю, что если хочешь, чтобы я была послушна, не надо стрелять в меня.

Он кивает и преодолевает последние пару шагов. Накрыв рукой мою щеку, он движется вниз и обхватывает сзади мою шею. Ласковый жест превращается в болезненный, когда он зажимает мои волосы в кулаке и оттягивает мою голову назад.

Я шиплю и подчиняюсь его руке, чтобы уменьшить боль.

— Я делаю то, что хочу. А ты и так будешь послушная, а нет, так сдохнешь раньше.

Хотя глаза мне заволокло слезами, я все равно замечаю в его взгляде нечто — какую-то эмоцию. Не гнев, что-то, чему не могу дать определение, но это что-то сродни боли. Но какой именно, понятия не имею.

Я поднимаю руки вверх и обхватываю его лицо ладонями. Глаза Шестого едва заметно распахиваются. Поерзав, я встаю на колени, оказавшись ближе к нему, и тяну его вниз.

Когда наши губы встречаются, рука, сжимающая мои волосы, расслабляется. Каждый поцелуй с ним полон энергии, но вместо помешательства страсти и вождения мы просто наслаждаемся вкусом друг друга. Пока наши языки дразнят друг друга, Шестой опускает руки мне на талию и притягивает теснее к себе.

Как бы он ни пытался скрывать свои чувства, я понимаю, что все не так просто, как кажется.

Грань между похитителем и жертвой становится все более призрачной.