Глава 24

Следующим утром я словно в тумане.

Никаких едких замечаний. Я почти не разговариваю.

На душе мрачно. Во мне словно что-то надломилось, и теперь бушует огромный жуткий кризис самосознания.

Шестой и «Отряд Убийц» на самом деле несут смерть. Реки крови и кучи тел.

И я часть всего этого.

Я добавила каплю в ведро, из которого через край хлещет алая кровь.

Лейси кардинально отличается от Пейсли, и связующие их нити больше не скрыты туманом. Все очень сложно, и определено, и надломлено, потому что я и сама надломлена.

Я впервые осознала в кого превратилась. Заметила разницу между Лейси и Пейсли.

Лейси — роль, которую я играю. Она — не настоящая я, но почему-то я забыла об этом. Ничто из событий последних двух месяцев не было моей жизнью. Ни то, как я выглядела, ни одежда, которую я носила, ни путешествия, ни компаньоны.

Это я, Пейсли, убивала людей.

Да, эти люди пытались убить меня, так что можно считать мои действия самозащитой, но я не в силах забыть тот кайф, который ощущала, и какой у нас с Шестым после был секс.

— Мы здесь слишком задержались, — говорит Шестой и начинает паковать сумку.

Я качаю головой.

Он замирает и внимательно смотрит на меня.

— Ты должна смириться с этим.

— Как?

— Просто отключи все мысли.

Сжав челюсти, я пытаюсь сдержать слезы.

— И что? Начать считать всех людей скотом? Я не такая больная, как ты!

— Закончила? — и этот вопрос не подразумевает, закончила ли я свою гневную речь. Он спрашивает, готова ли я получить пулю в лоб.

Покачав головой, я морщусь, и по щекам начинают течь слезы.

— Тогда поднимай свою задницу и начинай собираться. Нам нужно двигаться.

Гнев, печаль, замешательство — сейчас я сплошной комок эмоций. И похоже, у меня не получается взять себя в руки. Из-за царящего в душе хаоса мне хочется психануть.

— Почему тебя заботит только твоя жизнь и членов «Отряда убийц», а не простых людей? У тебя есть семья?

— Мать и брат.

Но даже шокирующий факт того, что он поделился со мной столь личной информацией, не в силах меня остановить.

— И ты бы застрелил их? Убил бы? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает он с непроницаемым выражением лица и столь же бесцветным голосом.

Я не свожу с него взгляда. Серьезно?

— Значит, нет человека, которого ты любил бы так сильно, чтобы умереть за него?

— Нет.

Вот оно что. Даже если он как-то по-своему и любит меня, этой любви никогда не будет достаточно, чтобы отдать за меня свою жизнь.

— С чего ты взяла, что раз у меня есть семья, то я люблю их?

Я возмущенно спрашиваю:

— А разве ты их не любишь?

— Судя по твоей реакции, я должен их любить.

— Тогда вернемся к давнишнему вопросу — ты когда-нибудь был влюблен?

Мне просто необходимо знать ответ.

— Или даже к прошлой ночи. Если ты способен любить, есть кто-то, кого ты любишь?

Шестой даже не поморщился, выражение лица осталось таким же бесстрастным, как и раньше.

— Я любил и потерял любовь, но это ни в коей мере не меняете того, кто я есть.

Он умеет любить. Он любил. Но, в конечном итоге, он по-прежнему остается социопатом.

— Ты не тоскуешь по этой любви? — интересуюсь я. — Разве ты никогда не жаждал привязанности? Не испытывал острой потребности очутиться в объятьях того, кого любишь?

Шестой прекращает застегивать молнию на сумке и замирает, изучая ее.

— Я бесчувственная машина-убийца, помнишь? Я выполняю работу, и эта работа — смерть. Любви нет места в моей жизни или во мне.

Шестой переводит взгляд на меня — брови сведены в одну линию — и качает головой.

— Я делаю ужасные вещи, Лейси. Я не слепой и понимаю это.

В глазах снова закипают слезы. Я поджимаю губы, чтобы лицо не кривилось.

Сломлена. Все тело в синяках, а сердце истекает кровью.

Я признаю, что хочу его любви, но какой ценой для себя?

***

— Куда мы теперь? — интересуюсь я, после того как мы загружаем вещи в машину.

— Остаемся здесь, просто перебираемся в другую часть города.

Я усаживаюсь на свое сиденье.

— Нас пытались убить здесь, причем не единожды, а ты все равно хочешь остаться?

Шестой смотрит в окно, выжидая возможности свернуть с дороги.

— В сложившейся ситуации вполне естественно пуститься в бега, куда-то уехать. Именно этого от нас и ждут.

Мне не нравятся переезды. Конкретно сейчас мне не нравится Шестой. И еще больше мне не нравится Седьмой. Мне вообще ничего не нравится сейчас. Со мной и окружающими все почему-то не так.

Мы едем в полной тишине, и я изучаю проносящиеся мимо здания и людей.

Солнце немилосердно опаляет город в пустыне, укутывая все коконом удушливого зноя. Вокруг нас ходят люди, даже не подозревая, что существуют такие люди, как «киллеры».

Я завидую им и их неведению.

Вот бы вернуться в февраль и пойти по другому пути. Притвориться, что все это ночной кошмар.

Шестой оставляет меня наедине с моими мыслями. Впрочем, он тоже не горит желанием общаться.

В другой части города мы снимаем номер в очередном дерьмотеле, заносим сумки и садимся за стол, чтобы перекусить тем, что купили по пути.

Обстановка комнаты относится годам к семидесятым. Деревянная обшивка потемнела от времени, соответствуя моему настроению. Может быть, эта пещера как раз то, что мне нужно.

Мы сидим и едим в полной тишине.

В голове постоянно крутятся события прошедшей ночи, начиная с того момента, когда Шестой едва удержался, чтобы не убить меня, до безжизненных глаз Мариссы.

Я вытираю слезинку, бегущую по щеке, и пытаюсь не думать о ее семье. Даррен, брат Мариссы, когда-то был влюблен в меня. Когда мы учились в школе, они были очень близки, даже несмотря на то, что жили в разных штатах.

Опустошение ждет не только ее семью, но и семьи всех прочих погибших людей. Это напоминает мне об Индианаполисе и Цинцинатти.

Все те жизни, которых лишились люди, чтобы скрыть смерть трех человек.

Трех человек с особенными приметами.

— У тебя они есть? — спрашиваю я, вертя в пальцах ломтик картошки.

— Есть что? — уточняет он, поскольку я не сумела выразить свою мысль.

— Точки за ухом. Они были у Третьего и у Четвертого. У тебя шесть точек?

С минуту он смотрит на меня. Не знаю, страх ли это, или он раздумывает, все у меня в порядке с головой, но в какой-то момент ожидание становится невыносимым.

Затем он делает шаг ко мне, опускается на колено, левым ухом ко мне, и отгибает мочку.

Конечно же, я вижу шесть точек, нанесенных ровной линией.

— Зачем они? — спрашиваю я. Тату, конечно, необычное, но у него явно есть какое-то предназначение.

Шестой снова садится за стол и возвращается к своему сэндвичу.

— Идентификация.

Я недоуменно смотрю на него.

— Но мне казалось, ты сказал, что ничего такого у вас нет.

— Не в привычном понимании, — Шестой снова впивается зубами в бургер. — Это ради нашей же безопасности друг от друга.

— Как так?

— Ну, вот смотри, разве я похож на парня, с которым ты познакомилась в баре?

Я внимательно смотрю на него. Нет, не похож. Хотя изменения поверхностные, их оказалось достаточно, чтобы изменить его.

— Мы кардинально меняем внешность, да и пересекаемся не так уж часто.

— Почему тебе просто не нанесли штрих-код? — это не очень-то похоже на вопрос, поэтому, выпалив его, я сразу же закатываю глаза.

— Они подумывали об этом, — отвечает Шестой с еще более каменным выражением лица, нежели обычно.

Я саркастично выгибаю бровь и делаю глоток воды.

— И что же их остановило?

— Это был бы слишком очевидный знак.

Решив сменить позу, я закидываю ногу на ногу.

— Возвращаясь к моему недавнему вопросу... можете ли вы изменить свой ранг?

Шестой качает головой.

— Нет.

Односложный ответ — тоже ответ. Вздохнув, я принимаюсь снова пощипывать свой сандвич. Есть особо мне не хочется, но последний раз я ела вчера днем.

— Отбор производили из пятидесяти кандидатур. Только девятеро прошли его успешно.

Я шокировано на него смотрю.

Уже дважды за сегодня он делился личной информацией. Может быть, таким образом он позволяет мне приблизиться к нему. Возможно ли, что я ему небезразлична?

— Ты знал, для чего проводился отбор?

Шестой качает головой.

— Элитное военное подразделение.

— Жалеешь, что не знал?

— Причина не имеет никакого значения. Моя страна нуждалась в моих умениях.

Моя страна. Эти слова прозвучали как-то неправильно. Его страна ведь и моя страна тоже, но осознавать, что в ней живут такие люди, как он, как-то неуютно. Некомфортно осознавать, что наше правительство набрало команду киллеров, которым плевать на все законы.

***

На следующее утро мы останавливаемся возле аптеки, пополняем запасы и покупаем краску для осветления моих отросших корней. Бродя между рядами, я то и дело кладу в корзинку что-то еще.

В половине случаев Шестой молчит, во второй просто вопросительно выгибает бровь, глядя на меня. Немой вопрос, но вслух он его не озвучивает.

Краска — основная цель нашей вылазки, необходимость избавиться от пробивающихся светлых волос, которые становятся все заметнее и заметнее. А пока что он заставил меня надеть бейсболку.

Бальзам для губ, чтобы губы не шелушились при такой засухе, несколько туалетных принадлежностей, которые у меня почти закончились, упаковка шоколадок «Dove», игральные карты, новая книжка, дополнительный набор средств для ухода за ранами, коробка чупа-чупсов, несколько бутылок с зеленым чаем и упаковка бутылок с водой.

Вполне логичные покупки, ничего необычного.

Затем я бросаю в корзинку мягкую игрушку.

Шестой снова ничего не говорит.

Мягкий пушистый кролик остался с Пасхи и становится моим новым лучшим другом. Я обнимаю его всю дорогу до кассы. Женщина за кассой даже не смотрит на меня.

Но опять-таки, половина купленных мной вещей — товары регулярной необходимости, особенно это относится к шоколадкам и упаковке тампонов.

Это гораздо лучшее объяснение для окружающих, чем депрессия после того, как я стала свидетелем того, что у меня на глазах убили одну из моих самых близких подруг.