– Это еще не значит, – ответил Нат, – что кто-то не впадет в панику.

Патти уже нашла те две фамилии и вычеркнула их. Теперь, продолжая держать ручку, она наблюдала за Натом.

– Ну, – невозмутимо продолжал Оливер, – если у кого на плечах тыква вместо головы, то это еще ничего не значит. – И потом добавил: – К чему это вы клоните?

Нат объяснил ему, что он предложил губернатору. Наступила тишина.

Оливер неторопливо ответил, все еще невозмутимо, как будто просто констатируя факт:

– Я так думаю, если человек командует, люди или подчиняются, или поднимают бунт. Если взбунтуются, то нужно подавить бунт в самом начале, иначе все вырвется из рук. При первых же признаках дайте мне знать, и мы задержим переправу, пока они там не договорятся и не наведут порядок. Так мы, возможно, не спасем всех, зато спасем хоть некоторых. Если начнется бардак, то оттуда живым никто не выйдет.

Нат кивнул:

Вы произнесли целую речь, сержант.

– Ну да. Обычно я не так разговорчив.

– Но я целиком с вами согласен.

– Так что мы справимся, – сказал Оливер. – Дайте мне знать, если начнется заваруха.

Нат молча положил рацию на стол.

– Значит, вы договорились, – начала Патти, но замолчала, потом начала снова: – Вы уже знали, что договоритесь, да?

– Только не нервничайте, – сказал Нат и даже сумел улыбнуться. – В самом деле.

– Как вы думаете, что сделал бы Берт?

Патти открыла было рот, но тут же закрыла и слегка кивнула.

– Скорее всего, то же самое. – Она уже готова была сдаться. – Но это не значит, что мне это должно нравиться. – В ней снова вспыхнуло упрямство.

– Нет, – ответил Нат, – не должно.

Он отодвинул стул, снова подошел к дверям и окинул взглядом площадь.

Это было мрачное, подавляющее зрелище. Солнце скрылось на западе за грозовыми тучами. Все на площади стало серо-пепельного цвета, едкий воздух был полон сажи.

Там возилось множество пожарных. Нату пришло в голову, что они кажутся копошащимися муравьями, снятыми замедленной съемкой. По всей площади плотно стояли пожарные машины, все насосы глухо гудели.

Вся площадь превратилась в огромное озеро. По ступеням из вестибюля текли водопады, похожие на перекаты на нерестовых речках.

Из дверей вдруг вывалился пожарный, который споткнулся на ступеньках и упал ничком; упираясь дрожащими руками, он напрасно пытался встать.

Двое санитаров прибежали с носилками, уложили его и унесли.

Нат проводил носилки взглядом до санитарной машины, стоявшей в стороне, где уже сидели три других пожарных, дышавших через кислородные маски.

Полиция стерегла барьеры. Нат различил Барнса, того чернокожего постового, а вон и его коллега, гигант-ирландец, у которого во все лицо свежая перевязка.

Толпа за барьерами стояла спокойно и удивительно тихо, как будто наконец поняв всю чудовищность трагедии. В толпе взметнулись чьи-то руки, показывавшие вверх. Тут же взлетело еще несколько рук. Нат не обернулся, чтобы взглянуть, – он и без того знал, что спасательный пояс снова в пути, что еще один человек в дороге к безопасности.

Он не испытывал радости победы. Это чувство давно ушло. В место этого он упрекал себя, что больше ничего не может сделать. Что он говорил Патти о взглядах, которых придерживаются в его краях на Среднем Западе? Что человек должен стремиться к совершенству, но никогда не достигнет его? Но из-за этого даже частичное поражение не становится приятнее.

Он не был религиозным человеком, но существовали обстоятельства, – он вспомнил те девятнадцать трупов, скорченных в опаленной горной лощине, – которые словно доказывали мощь высших сил и самим характером и глубиной трагедии просто заставляли человека пересмотреть многие идеи и принципы, которые он долго считал очевидными. Слишком долго.

Если некоторые выводы из этого пересмотра всеобщи и неизбежны, то это решение, суть которого можно выразить двумя словами: «Никогда больше! »

Никогда больше никаких «Титаников», попадающих во льды.

Никогда больше никаких «Гинденбургов», полных взрывоопасного водорода.

Никогда больше, пока живы люди искалеченных городов Гамбурга и Дрездена, никакого Нагасаки, никакой Хиросимы.

Никогда никаких пожаров в гигантских зданиях...

Поправка – никаких гигантских зданий. Не разумнее ли это?

Гигантизм ради гигантизма никогда не доводил до добра. Не забывай об этом.

«Не забуду – молча сказал себе Нат. – Богом клянусь, не забуду».

Тут он услышал, что в трейлере звонит телефон, подождал, не возьмет ли кто трубку, и услышал голос Патти:

- Да, он здесь. – И потом, бесцветным голосом: – Нат!

Она подала ему трубку.

– Зиб, – и больше ничего не сказала.

Зиб покинула редакцию в обычное время и на такси направилась домой, где тут же плюхнулась в ароматную ванну.

Млея в пене, чувствуя, как спадает напряжение, она убеждала себя, что все будет в порядке. После разговора с Кэти она почувствовала себя совсем другим человеком, намного лучше поняла самое себя, а разве это не главное в жизни – познать себя?

Она ведь покончила с Полем Саймоном, не так ли? Нат должен был понять это по ее звонку, когда она сообщила ему, что Поль не собирается к Башне. Тем самым она одним махом разорвала последние путы, правда? Эта метафора родилась сама собой. А Нат в глубине души ягненок. Он, конечно, не собирался говорить ей те резкие слова, что у него вырвались. Это исключено. Такого никто не мог задумать всерьез. По крайней мере, не по отношению к ней.

Она нырнула поглубже в ванну, закрыла глаза и провела рукой по гладким, полным плечам и груди. Как говорили в той рекламе по телевидению? «Если он не заметит разницы, значит, он просто слеп». Это прямо о ней, не так ли?

Нат, разумеется, вернется домой очень усталым. Но, может быть, и не очень. Она всегда умела расшевелить его. О таких вещах глупые фанатички из движения за освобождение женщин так часто забывают видимо потому, что большинство из них, хотя и не все, совершенно никчемны в сексуальном плане. Квалификация же Зиб в этом отношении была безупречна, о чем Зиб прекрасно знает. А при такой форе в ее тайных сексуальных поединках с мужчинами, с любым мужчиной, о поражении не могло быть и речи.

Мужчинам лестно, что они сильнее, они хвастают своими мышцами и делают всякие глупости. Во многих культурах, как узнала Зиб на лекциях по антропологии, полигамия считается нормальной. Полиандрия, напротив, практикуется только изредка. Но это только доказывает извращенность мужского мышления, потому что одна женщина в состоянии удовлетворить дюжину мужчин, не так ли? В то время как мужчина часто с трудом в состоянии удовлетворить единственную женщину. Но, как говорят англичане, в этом все и дело. Мужское мышление за столетия просто закоснело.

Она снова погладила свои плечи и грудь и пришла к заключению, что в рекламе этого масла для ванн что-то есть: кожа казалась ей гладкой, нежной и возбуждающей на ощупь. Она легонько погладила бедра – чем дальше, тем лучше – и сказала вслух:

– Полегче, девочка. Потерпи до Ната. Не слишком распаляйся.

Она вылезла из ванны, вытерлась и слегка надушила шею, грудь и живот, потом натянула легкое длинное белое платье, которое Нат особенно любил, и те туфли на высоких каблуках, которые он подарил, и направилась в гостиную, чтобы включить музыку. Потом решила позвонить на стройку.

Нат сказал в трубку:

- Алло?

Что она ему, собственно, собиралась сказать? »

- Привет! – И глупо добавила: – Я уже дома.

Нат слышал в трубке музыку.

« Шехерезада. Скрипки как раз начинали свою тему. Шехерезада развлекает султана. Чтоб она провалилась! »

– Я это понял.

– Как у тебя дела, милый? Я только...

– Просто фантастически! – Нат снова взглянул через открытые двери на кишевшую народом площадь, поднял руку, устало потер лоб и увидел на ладони сажу.

«Эх, ему не привыкать к строительной грязи, и сколько раз они с Зиб смеялись над его видом, когда он вечером возвращался домой! Но на этот раз это было нечто иное, отличавшееся как ночь от дня, смерть от жизни. Это было... »