Зиб сказала:

– Я хотела... я пыталась следить по телевидению... но но смогла. Это ужасно, да?

– Это не то слово. – Он помолчал. – Ты что-то хотела?

Нерешительность в голосе была нетипична для Зиб.

– Да, собственно, ничего. Я пришла домой и... – Она запнулась. Голос ее звучал все неувереннее, – Ты придешь домой? – Она не могла заставить себя добавить еще одно слово: «вообще».

Нат понимал, что Патти наблюдает за ним, он пытался не замечать ее, но не смог.

– Я тебя кое о чем спросила, милый.

– Но я не знаю, что тебе ответить, – Он бросил трубку.

Зиб еще долго держала свою, потом уронила ее и зарыдала.

Телефон снова зазвенел. Нат подбежал к нему.

Губернатор сказал:

– Осталось только две женщины. Потом начнем отправлять мужчин, всех по очереди.

Он не сказал ничего особенного, но в голосе явно чувствовалось напряжение.

– Хорошо, – ответил Нат. – Я уже говорил с сержантом. Он считает, что люди либо подчиняются, либо бунтуют, и если вспыхнет бунт...

– То он бы взял ближайший ломик и трахнул первого попавшегося по башке, да? – спросил губернатор. Судя по голосу, он был того же мнения.

Верно, – сказал Нат, – Он знает, как это бывает, и ему не впервые. Говорит, если будем рассусоливать... – Он умолк, вспомнив, что говорит с потенциальной жертвой, но потом продолжал, деваться было некуда: – Если будем рассусоливать, – повторил он, – то, по его мнению, никто не выберется из Башни живым. Мне очень жаль, мистер губернатор, но он так считает, и я с ним должен согласиться.

– Не стоит извиняться, молодой человек. Я с ним тоже согласен. Есть какие-нибудь предложения?

– Есть, и даже несколько. – Нат замолчал, чтобы привести в порядок мысли. – Вы могли бы их заранее предупредить, что при первом же признаке неповиновения я дам команду сержанту, и он задержит переправу, пока все снова не выстроятся в очередь. Если в этом кто-то усомнится, то дайте ему трубку и я сам ему это повторю.

– Пока связь будет работать, – добавил губернатор.

– Об этом я тоже думал, – ответил Нат. – Тогда мы тут же перейдем на волну местного радио. Там приготовлен переносной передатчик с микрофоном. Если телефон откажет, переключимся на радио. Там, наверху, есть транзисторный приемник?

– Как раз транслируют рок-н-ролл, – ответил губернатор и добавил: – Значит, договорились.

– Если телефон откажет, – продолжал Нат, – вы никак не сможете связаться с нами. Если начнутся неприятности, просто помашите из окна платком и мне сообщат. Ладно?

С минуту было тихо.

– Ладно, – ответил губернатор. И снова тишина. Потом: – Я вам поражаюсь, молодой человек. Вы проделали фантастическую работу. Мы все вам благодарны. – Пауза. – Я говорю это на случай, если не представится возможность обнять вас лично.

– Сделаем все, что в наших силах, чтобы выручить вас всех, – ответил Нат.

– Я знаю. И благодарю.

Первые сорок этажей Башни уже погрузились во мрак. Постовой Майк Шэннон задумчиво смотрел на дымившуюся громаду и недоверчиво качал головой:

– Ты видишь, Фрэнк? Весь верх этой домины раскалился докрасна!

Так и было. Большинство стекол уже полопалось от жара, наружу валил дым, но и сквозь него в сумерках было прекрасно видно, как здание постепенно раскаляется докрасна, и в беспорядочных завихрениях воздуха, вызванных перегревом, казалось, что оно извивается.

– Ты умеешь молиться, Майк, – сказал Барнс. – Так вот сейчас самое время. – Он помолчал. – А какой был великолепный вид, помнишь? И сколько шикарных людей пришло на него взглянуть!

Высоко над ними из окна банкетного зала вновь вынырнул спасательный пояс, который по дороге к крыше Торгового центра на миг позолотил лучи заходящего солнца. Толпа во все глаза следила за ним. Шэннон перекрестился.

– Изжарится заживо, – сказал Барнс. – Интересно, о чем они думают? – И добавил: – О Жанне д’Арк.

В его голосе впервые послышалась ярость:

– Того маньяка внутрь пустили мы, Майк, и я этого никогда не забуду, хотя тот тип, прости его Господи, и говорит, что все мы братья.

– А что он этим хотел сказать?

– Что в этом виноваты мы все; понятия не имею, как и почему. Но могу себе представить. Такое событие не возникает из-за одной-единственной причины. Например, пусть корова миссис О’Лири забралась в люцерну, но прежде, чем Чикаго сгорел дотла, должны были произойти еще тысячи других вещей. Теперь-то все равно, хотя это чертовски слабое утешение.

Шэннон не отвечал. Казалось, что это его не трогало.

– Там, наверху, люди, дружище, – продолжал Барнс. – Люди, как ты и я, честно, я видел там даже несколько черных. И...

– Но их ведь всех спасут, – сказал Шэннон, – этим, как он называется...

– Всех не спасут, – ответил Барнс. – Где там, видишь, что творится, все так раскалилось. И знаешь, что хуже всего, Майк, в чем весь ужас? – Он помолчал. – Там останутся лучшие.

На крыше Торгового центра Кронски спросил:

- Вы считаете, что там произойдут беспорядки, сержант?

– Возможно, хотя надеюсь, что нет. – Божественная невозмутимость сержанта была неподражаема. Вместе с Кронски они поймали раскачивающийся спасательный пояс, и сержант извлек из него прибывшую женщину.

Она рыдала от страха и жалости:

– Мой муж! О Элоим, мой муж!

– Скажите, пожалуйста, как вас зовут, мадам, – вежливо попросил сержант. – Мы ведем список...

– Бухольц! Но что с моим мужем? Вы должны спасти его немедленно. Это очень важный менш! Он вам хорошо заплатит. Или я не знаю своего мужа?

– Ладно, ладно, – ответил сержант. – Вон те полицейские о вас позаботятся. Мы пытаемся спасти оттуда всех. – Он дал знак полицейскому, который взял женщину под руку.

– Но как же мой муж? Слушайте сюда! Он же знаком с такими людьми! Он...

– Один вопрос, – прервал ее сержант. – Сколько там еще женщин?

Сара Бухольц покачала головой:

- Я не знаю.

– У вас номер сорок восемь, – сказал Оливер. – Сколько всего было номеров?

– Мне кажется сорок девять. Но чтобы я точно знала, так нет. И мне все равно. Мой муж...

 – Гм... уведите ее, – сказал сержант и сглотнул, потом отвернулся и следил, как спасательный пояс привычным путем возвращается к банкетному залу.

Кронски произнес:

– Однажды в Беринговом море мы нашли спасательную шлюпку. – Он покачал головой. – Стояли морозы, вы понимаете, сержант, что я имею в виду. Вы-то знаете те места.

– Да, знаю. – Сержант был абсолютно уверен, что то, что  он услышит, будет очередной кошмарной историей, не заслуживавшей внимания, но ничего не сказал.

– На борту одного из каботажных грузовых судов, – продолжал Кронски, возник пожар. Он уничтожил машинное отделение. Море штормило, и судно начало разваливаться. Они спустили шлюпки. Все это нам рассказал потом один парень, их старпом. Он еще немного пожил. Единственный. Дело было в том, – продолжал Кронски, – что, когда они спускали шлюпки, одна из них перевернулась. Ну и, – он покачал головой и развел руками. – Вы же знаете, что я хочу сказать, сержант?

Оливер коротко ответил:

-Знаю, – и добавил: – Все хотели попасть в оставшуюся шлюпку; да?

Кронски кивнул.

– Разумеется. Их пытались отогнать веслами, как рассказывал тот старпом. Бесполезно. Они все равно лезли и лезли. – Он замолчал.

Сержант уставился на далекие окна башни: он следил, как вползает внутрь спасательный пояс. В нем вдруг воскресли воспоминания о гигантских волнах в тех северных водах, и ревущих ветрах и морозах – прежде всего о стуже, которая пронизывала до мозга костей.

«Парни в открытых шлюпках, – подумал он, – или парни, которые силятся спустить на воду открытые шлюпки, отчаявшиеся, окоченевшие ребята».

Он не сводил глаз с окон, но сказал:

– И, наконец, перевернулась и вторая шлюпка; да?