Тускнеющее солнце коснулось кромки леса на горизонте, когда к хутору подкатил открытый грузовик. Из него попрыгали на землю парни и девчонки, одинаково одетые — куртки, телогрейки и штаны — и одинаково замызганные грязью.

— Жратва готова? — услышала Аня громкий голос Виктора и тут же разглядела Олега.

Тяжелой походкой, в резиновых сапогах и ватнике, он шагал к колодцу, раздеваясь на ходу. Какой-то маленький парнишка обогнал Олега, а затем услужливо окатил его обнаженную спину водой из ведра.

Аня поняла, что и здесь ее Олег пользовался авторитетом, если не властью.

Она сидела, стараясь оставаться незамеченной: не дело появляться в тот момент, когда люди, усталые и грязные, приехали с картофельного поля и жаждут усесться к обеденному столу. Голодный и усталый мужик в основном думает о куске жареного мяса, и любой, даже самый эффектный приезд прекрасной дамы ему решительно безразличен. Что ни говори, а для любви тоже предпочтителен сытый мужик.

Аня терпеливо сидела на сене, спрятавшись за колонной навеса. Хотя больше всего ей сейчас хотелось выскочить на подворье, выхватить из рук маленького паренька ведро и самой поливать ледяную воду на спину Олега. Но нужно было, как в сказке, явиться пред его очами во всем блеске своей красоты. Звезда оперетты, например, выходит на сцену лишь в тот момент, когда статисты распелись, истомились, она спускается сверху по ступеням высокой лестницы, и все остальные превращаются в безликую массу. Надо было подождать, каких бы жесточайших мучений это ни стоило.

Студентики, сполоснувшись кое-как у колодца, протаранили двери столовой и минут двадцать на подворье было безлюдно. Из дома доносились голоса, солнце скрылось за кромкой леса, но сумерки легли светлые, золотистые.

Первыми вышли несколько девушек, сыто ковыряющих в зубах, потом пара парней, и все лениво двинулись к приземистому дому. Аня, продолжая прятаться, слышала беглые разговоры:

— Спать, что ль, пойдем?

— Да рановато… Может, на танцы съездим в их гребаный клуб?

— Ну их к черту, под гармошку не танцую.

— Сыграем в карты?

— Хоть бы они нам, суки, телевизор поставили.

— Телевизор уменьшает производительность труда, они не дураки.

Олег и Виктор вышли последними и сразу свернули чуть в сторону, вид у обоих был заговорщицкий, и Аня поняла, что день рождения все-таки состоится, кто-то из двоих припас бутылку, чтоб сейчас, после ужина, хоть как-то отметить праздник.

Она шагнула вперед, встала на виду, но ее не замечали.

Виктор сказал с отчаянной веселостью:

— Я, Олег, одного не пойму! Во всякой свинье, кроме жира, должно же быть хоть какое-то мясо? Хрюшка бы не выжила, если б состояла только из жира? Такого в природе не бывает! Так куда же девается мясо, если нам на стол подают сплошное сало и тухлый жир? Мясо где?

Олег по сторонам не глядел, закуривал на ходу, и Аня услышала его глуховатый голос:

— Наплевать. Ты хоть сала прихватил на закуску?

— Венька Левин надыбал помидоров, огурцов и какую-то консерву. Кого-нибудь еще пригласим, кроме Веника?

— Как хочешь. У нас всего бутылка.

— Веника надо позвать, — сказал Виктор и замер, наконец-то увидев Аню.

К этому моменту она успела принять соответствующую замыслу позу и выглядела на фоне сеновала как изящная статуэтка — в джинсах, на высоких каблуках, в обтягивающем свитерочке, а на голове игривая кепочка.

— Олег! — заорал Виктор. — Мама родная! Ты только глянь!

Первое мгновение и первая реакция — главное не только тогда, когда вслепую угадываешь цвет карты и масти. Первый взгляд и то, что в нем блеснет, решает все.

Олег повернулся и замер, выронив из рук только что раскуренную сигарету. Аня поняла, что цвет карты ею угадан.

— Это… Ты? — Глуповатая улыбка осветила его темное лицо.

— Я.

Обоим было нечего сказать, потому что к такой встрече Олег был совершенно не готов, да и для Ани, что там ни говори, встреча была неожиданной, потому что вдруг молнией мелькнула мысль: этого человека она абсолютно не знает, и кроме физических, грубых контактов между ними не было ровным счетом ничего! Он мог оказаться — любым! От псаря до царя. И надежд на то, что он хоть в чем-то будет соответствовать образу, который Аня придумала, не было никаких. «Я тебя вижу, — сказал древний грек-философ. — А теперь говори, чтоб я понял, кто ты».

Он, Олег, сказал то, что надо. То есть поначалу ничего не сказал. Твердо переставляя ноги в тяжелых резиновых сапогах, подошел к Ане, сильно обнял, ткнулся лицом в волосы и, чуть дрогнув, еле слышно прошептал:

— Хоть какая-то радость в этой подлой жизни…

Восторг мгновения, который хотелось продлить до бесконечности, нарушил, конечно, Виктор, без колебаний и размышлений переведший лирику на сугубо практические рельсы.

— Анюта, тебя никто из нашей кодлы не видел?

— Нет.

— Прекрасно! Сваливаем отсюда, чтоб не было свидетелей и лишних разговоров! У нас есть бутылка. Я же тебе говорил, Олег. Бог не допустит, чтобы мы не отметили твой день рождения по-человечески!.. Маловато, конечно, бодрящих напитков, но можно…

— Я все привезла. Возьми сумку, — сказала Аня, кивнув через плечо на сеновал.

— Идите быстро в коптильню! Я за вами! — Виктор метнулся к сеновалу, подхватил Анину сумку и быстро спросил: — А Веника все-таки позовем?

— Да, — ответил Олег.

Остались они незамеченными или нет, Ане было безразлично, и почему ее появление надо было скрывать от всех, ей тоже было в высшей степени без разницы, поскольку производить впечатление на однокурсников Олега не планировалось. Для восхищения ею нужен был только он и еще Виктор, чтобы сгладить напряжение и неловкость первых минут, чтобы встреча все-таки обрела характер праздника, радостного для всех.

Задами-огородами они спустились к тихой маленькой речушке и остановились около аккуратненькой, потемневшей от времени и дождей хижины без окон, которая оказалась коптильней, хотя Аня так никогда и не узнала, что здесь, собственно говоря, коптили. На двери коптильни висел замок, но, как оказалось, фиктивный — Олег снял его без затруднений.

Внутри было чисто и темно, стоял тяжеловатый, но приятный запах прогретого жаром дерева и чего-то вкусного. Между парой скамеек — маленький столик, на котором вместо пепельницы поблескивала банка из-под селедки.

— Наш с Витькой приют, — пояснил Олег, прикрывая дверь. — Как одуреем от колхозного борделя, так здесь и прячемся.

Он снял с гвоздя керосиновую лампу и ловко запалил ее. В коптильне стало еще уютней. Внешний мир за золотисто-коричневыми стенками сразу был отрезан световым кругом лампы, будто его и не существовало.

— Ты сегодня очень красивая, — спокойно и твердо сказал Олег. — Хорошо, что приехала. Иначе я бы сошел с ума.

— Почему? — недоверчиво спросила Аня.

— Это мой первый в жизни день рождения, когда нет шумной компании, кучи друзей, музыки и другой подобной дребедени. Но, может быть, он самый лучший. Хочешь не хочешь, но мы с тобой, во всяком случае я, всегда будем помнить, как отметили его. Двадцать один год в моей жизни — это ты.

Он впервые произнес при ней такую длинную фразу, в которой к тому же был какой-то человеческий смысл.

Через минуту появился Виктор с маленьким чернявым парнишкой, который тащил на плече Анину сумку. Приветливо улыбнувшись, он сказал:

— Вас Аня зовут, правильно? А я Вениамин. Веня-Веник. Как вы такую тяжесть дотащили от Риги?

— Своя ноша не тянет! — пояснил Виктор, бесцеремонно полез в сумку и тут же завыл от восторга, вытаскивая на стол всевозможные деликатесы.

Аня отодвинула Виктора, достала бритву «Жилетт» в подарочной упаковке и буднично сказала:

— Ну, а это тебе, Олег, чтоб ты вспоминал меня каждое утро. Когда будешь бриться.

Все как-то примолкли, и не потому, что подарок был дорог, а скорее от того, как изменилось лицо Олега. Губы его искривились, словно он сейчас заплачет, глаза потемнели до черноты, нервными пальцами он провел по щетине на щеках и сказал сиплым, чужим голосом: