— Почему «хотя бы»?

Он помолчал, обнял ее за плечи и сказал без выражения:

— Ты должна знать. Я не Виктор. Женщины — не самое главное в моей жизни.

— Это не так уж плохо. Не люблю бабников.

— Но любишь секс?

— Да… С тем, кто…

Она не смогла подобрать слов. Сказать, что любит с тем, кого просто любит, было бы неправильным, да и не ко времени. Сказать, что любит эту работу с мастерами своего дела, — тоже неточно, поскольку лишь одного технического мастерства для достижения восторга далеко не всегда хватает.

— Люблю, когда по настроению. И — желанию.

— Да… Так и должно быть.

— А что для тебя главное?

Он не ответил.

— Ты стесняешься сказать?

— Нет. Ты не поймешь.

— Зато буду знать.

— Что самое главное?

— Да.

— Свобода. Деньги. Одно невозможно без другого.

— Ну что тут сложного для понимания?

— Много сложного, если подумать. Наш Веник полагает, что на атомной электростанции у него будут деньги. Чушь это. Платят там мало, если говорить серьезно. И облысеть да евнухом стать вероятность сохраняется. А свободой при этом и не пахнет. Но ты этого не поймешь. Потому что, несмотря ни на что, по-настоящему свободна. И даже не подозреваешь об этом.

— А ты?

— Нет.

И на эту тему, поняла Аня, говорить не следовало, потому что все тело его напряглось, он буквально выдавливал из себя слова, будто его пытали на допросе.

— У тебя среди однокурсниц девушки нет? — спросила она. — Не бойся, я не буду ревновать. Я же понимаю.

— Мне на них смотреть противно.

— Почему?

— Я не перевариваю женщин в сапогах и ватниках.

— Но ведь приходится, они не виноваты.

— Ага. Но вечером можно бы и переодеться. А они так и спят. Разве что сапоги скинут.

— Хочешь, я разденусь?

— Замерзнешь. Да я и не хочу сегодня.

— Меня?

— Никого. От этого дня рождения пусто в душе. Не обижайся, не в тебе дело.

Аня почувствовала, что сейчас заплачет. Куда бы она ни толкалась, пытаясь разбудить в нем нежность, везде натыкалась на стену, везде было табу, рожденное его прежней жизнью, которой она не знала и не могла себе даже представить. А проламывать эту стену тоже опасно, можно потерять даже эти крохи откровенности.

Разогнать его и добиться пылкой физической близости было несложно, это она чувствовала, но будет ли от этого большая радость? Окажись в такой ситуации Сарма, она бы не растерялась и долго голову не ломала. Аня словно услышала голос многоопытной подруги: «Прижмись лобком, а грудью — по лицу, губам, затем по этому месту. Возьми в рот, не торопись, чуть прибор привстанет — пощекочи его головку ресницами, глазками над ним поморгай, потом волосами укутай, между грудей зажми, руками — поменьше, больше — сиськами. Встанет и разъярится даже вчерашний мертвец».

Ничего, решила Аня, до утра времени много, весь этот арсенал можно оставить в качестве резерва, если у Олега так ничего и не екнет в душе, не говоря уже о том, что между ног.

Неожиданно он заговорил сам, сумрачно, монотонно, словно читал с листа:

— Я родился в Свердловске, школу там окончил, а попал в переплет в Питере.

— Какой переплет?

— Скверный. Должен одним подонкам кучу деньжищ. И за мной идет охота.

Аня вздрогнула.

— Тебя хотят убить?

— Может быть, и так. Но они желают получить свой долг. А уж если не получат…

— Много?

— Много.

— Но они тебя еще не нашли?

— Нет.

— Ищут?

— Конечно. И уже ограничили мою свободу.

— Ты хочешь вернуться в Ленинград?

— В Питер, в Москву, куда угодно… Только не сидеть в этой вонючей провинциальной дыре. Они тут в своей тухлой Риге корячатся под западный образ жизни, думают, что живут, как белые люди, им даже в голову не приходит, что в этой убогой провинции они протухают без перспектив, без размаха, вообще без жизни.

— Рига — хороший город. Культурный все-гаки. Видел бы ты мою Электросталь. Просто деревня при громадном заводе.

— Это лучше, чем деревня Рига без завода. Да наплевать мне на все города, когда решаются другие страшные дела.

— Подожди… Всегда есть выход из положения. Надо только поискать.

— Смотря из какого положения. Ты не понимаешь, как я влип.

— Почему не понимаю? Я тоже увязла очень серьезно.

— Да? — насмешливо спросил он. — Мальчика с подругой не поделила? У слепой старушки кошелек украла со всей ее пенсией? Или какую-нибудь венерическую заразу подхватила? Это все чепуха. Все это преодолимо.

— А что, по-твоему, не чепуха?

— Все то же. Свобода. Деньги… И кровь.

— И только? — Аня заставила себя засмеяться.

— Дурочка. Так ты ничего и не поняла. Спи лучше. Я сегодня разбит по всем статьям. Ты тоже нынче руку приложила, чтоб меня добить. Понимаешь?

— Нет, — ответила Аня. — Но… Я… Я убила человека.

Он полежал неподвижно около минуты, потом приподнялся на локте и спросил ошеломленно:

— Это правда?

— Правда. Он хотел меня изнасиловать, а мне под руку попался автомат Калашникова. Я и выстрелила.

— Случайно?

— Не знаю… Раньше думала, что случайно. А потом… У нас ведь в школе была военная подготовка. Мы, правда, из автомата не стреляли, только из малокалиберной винтовки.

— ТОЗ?

— Ну да, тульская, спортивная. Но я часто видела в кино автомат. И знала, что там надо нажимать. Не такой уж я чайник, чтоб не понять, за что уцепилась… Но не в том дело. Если бы в тот момент я стреляла обдуманно, я бы тоже не промахнулась. Значит, я его убила специально, намеренно. Это очень страшно. Но…

— Не жалеешь?

— Не знаю.

Он сел на полу, дотянулся до сигарет на скамье и закурил. Потом встал, закрыл дверь, прикрутил фитиль в лампе и снова сел рядом.

— Легко сошло с рук?

— Не легко. Мне не хочется об этом говорить.

— Тогда не надо было начинать.

— Ты прав. Но я об этом никому никогда не говорила. Никто не знает. Но… Может быть, ты должен знать. Чтобы спастись, мне пришлось спать со следователем. Один раз. А потом он спал с моей матерью. И, может быть, спит с ней до сих пор. Хотя не думаю. Она бы намекнула в письме. Нет, все прошло.

— Думаешь, он отстал?

— Да. Он больше не настаивал. Но я все-таки уехала. И уже больше года все спокойно.

— Странно, — сказал он задумчиво. — Ты такая беззаботная, беспечная, сонная какая-то, спокойная… А тоже пришлось хлебнуть лиха. А сейчас ничего не боишься? Тебе не страшно?

— Нет. Я не думаю о том, что прошло.

— Да. Конечно. Тебе удалось красиво обрубить хвосты.

— Мы что-нибудь придумаем с твоим делом, — осторожно сказала она и вся напряглась, опасаясь, что он вновь отодвинется от нее за это «мы придумаем» и все возникшее между ними, хрупкое, близкое и доверительное, тут же рассыплется в прах.

— Что придумаем? — неприязненно улыбнулся он, по-звериному оскалив зубы. — Не ляжешь же ты, чтоб меня спасти, под этих моих подонков? Этого еще не хватало! Твое безотказное женское оружие в данном случае все равно не сработает.

Она не ответила, понимая, что в ее молчании он угадает ответ: лягу, лягу под кого угодно, если это надо для тебя.

— Нет, — сказал он и тихо засмеялся. — До такого я еще не дошел. Да этой публике на такой подарок наплевать. У них другие ценности в жизни. Надо придумать что-то другое…

По его внезапной решительности Аня поняла, что он ухе что-то придумал, но, быть может, еще не наступил момент рассказывать ей об этом плане. Она решила рискнуть и спросила с резкой, непререкаемой требовательностью:

— Что ты решил?

Он вдруг стремительно повернулся к ней, лег, прижался, обнял за бедра и сказал наигранно детским голоском:

— Решил стянуть с тебя джинсики!

И все-таки когда после прелюдии, через четверть часа, началось основное, в нем было больше злости и отчаяния, чем нежности, он стремился спастись от своих бед, забыть их, хоть на миг оторваться от безысходности, от страха и совершенно не заботился о радости для нее.