— Куда он едет?

— Да на чей-то день рождения в Питер! То ли брата, то ли свата! Он у меня свою зажигалку «ронсон» забыл, просил поднести! Слушай-ка, я что-то засомневался! Может, он сказал двенадцатый вагон, а не второй? Давай жди здесь, а я побегу!

Он тут же ринулся вдоль перрона. Аня посмотрела ему вслед, рассеянно отвернулась, скользнула взглядом по параллельной платформе — в свете фонарей мелькнула знакомая шапка. Мелькнула и тут же исчезла в потоке людей, двигавшихся вдоль дизельного поезда, уходящего неизвестно куда.

Ане показалось, что ее будто ударили. Ни о чем не думая, она бросилась к переходу и, на кого-то натыкаясь, кого-то сбивая, взлетела на противоположную платформу.

Не разбирая дороги, Аня бежала вдоль вагонов и уже в середине состава увидела шапку.

— Олег! — крикнула она что было сил.

Он уже стоял около проводника и подавал ему билет. В руках всего лишь небольшая сумка.

— Олег, — тихо повторила она.

Первого пронзительного крика он не услышал, а на едва прошелестевший шепот обернулся.

Тяжелое лицо его дернулось, он оставил билет в руках проводника и шагнул ей навстречу.

— Олег, не уезжай! — задыхаясь, проговорила она. — Не уезжай, все будет хорошо. Я тебя люблю. У нас все есть, есть деньги, мы за все заплатим и уедем вместе.

— Пошла отсюда вон, проститутка! — скаля зубы, проговорил он. — Вон, сука!

— Подожди, ты же не понимаешь! Тебе не надо никуда ехать, я все сделала, я все уладила, мы будем вместе и уедем, куда хочешь…

— Я — с тобой? Да что ты мне дашь, кроме сифилиса? Иди, валяйся по кроватям со своими близнецами, со стариками, с иностранцами, с кем хочешь! Да меня блевать тянет, едва я тебя вижу!

До нее не доходил смысл его слов, она на них даже не обижалась, не чувствовала несправедливости, потому что все сказанное было правдой, а имел ли он, Олег, право это говорить, она решить не могла.

— Ну да, да, все так! Я что хочешь для тебя сделаю!

— Ты мне не нужна, падаль!

Проводник громко крикнул:

— Отправляемся, молодой человек! Целуйте вашу девушку и если едем, то едем!

Олег быстро оглянулся. Потом повернулся к Ане и незаметным резким движением ударил ее локтем в солнечное сплетение. У Ани перехватило дыхание, на миг промелькнула мысль, что все происходит совершенно не так, как ей сейчас представляется, что все совершенно по-другому, но, пока она пыталась разобраться в этой путанице, поезд дернулся, снялся с места, застучал колесами, и поплыли мимо квадраты освещенных окон, а потом стало пусто, невыразимо тихо.

Боль под ребрами отпустила. Аня отвернулась от огней исчезающего в темноте поезда и пошла к лестнице.

Она не сразу узнала Виктора, который уже внизу схватил ее за руку.

— Слушай, Анька, я ни хрена не понимаю! На том перроне ты его, что ли, нашла?

— Да… Он уехал, — безжизненно сказала она.

— Куда?

— Не знаю.

— Подожди, этот дизель направляется, кажется, в Калининград. Или в Вильнюс?

Она посмотрела ему в глаза и вдруг засмеялась.

— А ты знаешь, он меня ограбил. Все взял. Браслет, кольца… Даже сберкнижку. Зачем?

Виктор остановился и выпрямился.

— При желании получить деньги по чужой сберкнижке не так уж и сложно… Ты ничего не путаешь?

— Он был должен двенадцать тысяч долларов… За это его хотели убить. И он убегает.

— Двенадцать тысяч? Убить его хотели?! — Виктор завыл, словно зверь. — Вранье это, Аня! Он мне по пьянке сознался, что в Питере в университете у своего товарища плащ украл! И пропил! Товарищи без всякой милиции выгнали его! Избили и выгнали! Черт возьми, какая же сволочь! Ведь это он у меня из хаты отцовские золотые часы спер, тогда, в августе, когда мы с тобой познакомились! А я все мучился: кто? На Галку думал, на тебя, на других девок, а он мне в расследовании помогал! Ну уж нет, гад, так дело не пойдет! Стой здесь и жди меня!

— Зачем?

— А затем, что я сейчас сбегаю в отделение вокзальной милиции и все сообщу! Его снимут с поезда через полчаса! Всякую подлость надо карать! Жди!

— Да, конечно, — ответила Аня, не соображая, с чем соглашается.

Виктор исчез, а она побрела неизвестно куда и очнулась уже далеко от вокзала. Оглянувшись, обнаружила, что идет куда-то к центру, поскольку увидела громоздкое здание оперного театра. Она приостановилась, соображая, куда же двигаться дальше, и в тот же миг около нее резко тормознули синие «жигули», кто-то быстро выскочил из них, схватил ее за руку и в одно мгновение затолкал Аню в салон на заднее сиденье. Она упала грудью на чьи-то колени, дверца захлопнулась, и машина тут же сорвалась с места.

В следующий миг будто железный обруч сдавил ей горло, и Аня поняла, что ее душат, душат по-настоящему. Она попыталась дернуться, с хрипом замычала и увидела перед собой совершенно бешеные глаза Кира Герасимова.

— Ах ты падаль! — прошипел он. — Вот, значит, какова твоя благодарность за мою работу? На несчастного старика навела своего бандита? Что он тебе плохого сделал? Что?! В какое положение, сука, ты меня поставила? — Он ослабил хватку и перевел дыхание. — Ну, рыбец тебе, гнида! Муля, поезжай на Московский форштадт, к реке! Сейчас искалечим падлу, булыжник к ногам и — в воду!

Муля, сидевший за рулем, пробурчал невнятно:

— Надо все-таки ее послушать. Кончить всегда успеем.

— Правильно. Ты молодец, мой Муля. Даже самая ничтожная гадина имеет право на последнее слово. У меня тоже такое джентльменское правило.

Он размахнулся и ударил Аню по лицу — силы в ударе не было, слишком тесен салон для настоящего размаха, но тяжелый перстень ободрал Ане щеку. От второго удара хрустнул зуб.

— Не бейте меня, — проговорила Аня. — Утопите сразу. Я беременная.

— О, черт! — простонал Кир и рывком усадил ее на сиденье. — Какую долю твой хахаль тебе выдал?

— Никакую… Он все забрал. И убежал.

— И тебя почистил?

— Да.

— Но ты же ему давала наводку! Утром дверь не заперла! Как иначе он мог вломиться к Деду?

— Не знаю. Он сильный и смелый. Он за мной следил.

Эти были последние осмысленные слова, которые произнесла Дня. После этого пошел лепет о колхозе в Лудзе, о браслете из Израиля, а на все вопросы Кира, орал ли он, или был вежлив, Аня не отвечала.

— У нее крыша поехала, — ровно сказал Муля.

— Гони на Революцию, ее дом около школы! Не хватало еще о всякую слякоть руки марать.

Когда Аню выкинули из машины, она распласталась на тротуаре и тут же ощутила острую боль в животе, груди, в горле. Но на мокром холодном тротуаре лежать было хорошо и приятно. Она закрыла глаза и уже не слышала последних слов Кира Герасимова:

— Исчезни отсюда! Исчезни из нашего цивилизованного города! Еще раз тебя увижу — помогу исчезнуть с самой земли!

И наступила тишина. Не хотелось отвечать кричавшей над ухом Сарме и человеку, который оторвал ее от мокрого асфальта — кажется, это был мясник Ивар — и потащил на руках неизвестно куда.

Кажется, бесконечно длилось тягучее время, в котором уместились нечеловеческая боль, чьи-то крики, резкие запахи химикатов, снова боль во всем теле… Наконец Аня явственно и четко услышала негромкий голос с незначительным акцентом:

— Вы меня поняли, Плотникова?

— Да, — ответила Аня.

— Тогда повторите, какой сегодня день?

— Вторник.

— Месяц?

— Май…

— Как зовут вашу подругу?

Аня улыбнулась, глядя на сидевшую около койки Сарму.

— Сарма.

— Вы помните, о чем мы вчера говорили?

Кроме Сармы и доктора в очках, в палате находились еще двое мужчин, оба с одинаковыми портфелями на коленях.

— Да. Я помню. Я отказываюсь от своего ребенка. Я не хочу его ни кормить, ни видеть.

Один из владельцев портфеля наклонился к ней и сказал, разделяя слова:

— Я напоминаю состав событий. После того как вы по неизвестным нам причинам прибыли в больницу в состоянии глубокого стресса, вы были переведены в родильный дом, где у вас родилась семимесячная дочь…