— Я все это уже знаю, — ответила Аня.

— Хорошо. Вы должны отдавать себе отчет, что своего ребенка никогда не увидите и даже не будете знать, в чьих руках он оказался.

— Мне что-то надо подписать? — спросила она. — Давайте.

Мужчины переглянулись, один из них вытащил из портфеля и подал Ане лист бумаги с отпечатанным текстом. Сарма помогла Ане сесть, кто-то подал ей ручку, и она расписалась, где ей указали.

Владельцы портфелей испарились.

— Как ты себя чувствуешь, Анна? — спросила Сарма.

— Хорошо. Но мне все надоело.

Сарма взглянула на врача и спросила неуверенно:

— А как… Как со вторым делом, доктор? Сейчас или подождем?

Доктор внимательно глянул в глаза Ане и ответил решительно:

— Что тянуть? Рано или поздно надо сказать. Лучше она переживет это у нас.

Он повернулся и приказал медсестре:

— Сделайте инъекцию.

Боли от вошедшей в тело иглы Аня не почувствовала.

— Аня, — начала Сарма. — Два месяца назад, когда ты была… Ты была в лихорадке…

— Подождите, — остановил ее доктор. — Анна… У тебя случилось большое несчастье… С твоими родителями. Ты меня понимаешь?

— Да. В Электростали?

— Да.

Мягкая и теплая волна розоватого цвета тихо застилала глаза Ани, было ни холодно, ни жарко, а невероятно легко и свободно.

— Аня… Твои родители погибли.

— Оба? — спросила она, качаясь в розовых волнах.

— Да, Аня. Оба.

Она помолчала и спросила удивленно:

— Значит… Отец не приедет на лето?

— Нет. Не приедет.

— А что… дальше?

— Дальше, — слегка повысил голос доктор, — ты побудешь у нас недельки две-три, мы тебя окончательно поставим на ноги, и, как свободная птица, ты полетишь куда хочешь.

— Я за тобой приду, — торопливо подхватила Сарма.

— Хорошо. Я спать хочу.

Когда она надела свое платье, то оно повисло на ней, словно мешок, а еще зимой она втискивалась в него с таким трудом, что впору было тело намыливать. Сапоги оказались впору, а шуба и вовсе не нужна, потому что за окном сияло июньское солнце.

— Все будет хорошо, девочка, — мягко сказал ей доктор, провожая до дверей. — Ты выкарабкалась из большой передряги. Постарайся годик пожить спокойно, поезжай в какую-нибудь деревню. Есть у тебя деревня с дедом, бабкой?

— Есть, — улыбнулась Аня.

— Вот к ним и поезжай.

Они простились, и Аня вышла на крыльцо, от стоявшего у тротуара такси навстречу ей шагнули Сарма и Виктор. Сарма смахнула слезу и кинулась обниматься, а Виктор топтался на месте, держа в руках цветы, будто веник.

— Ты взяла мне билет до Москвы? — спросила Аня.

— Да подожди ты! — возразила Сарма. — Хоть чуточку передохни! Теперь уж торопиться незачем!

— Мне тошно здесь, Сарма, тошно.

— Действительно, побудь немного, — осторожно сказал Виктор. — Ты знаешь, моя мать сказала, что ты можешь пожить у нас, пока оклемаешься. Она тебя ждет. Мы даже мебель переставили. А у тебя кое-какие деньги остались.

— Какие?

— На твоей сберкнижке. Половина суммы. Этот… Он только половину сумел получить со своей подставной девкой. Не потому, что добренький, а так было безопасней. Если б все снимал, то в кассе могли насторожиться.

— Хорошо, — сказала она. — Едем в кассу.

С некоторыми проволочками, но все оставшиеся деньги ей выдали. Как поняла Аня, больше всего служащие боялись, что она поднимет скандал по поводу того, что они выдали половину суммы подставному лицу. Но Аня твердо сказала, что виновата сама, раз потеряла сберкнижку.

Прямо из кассы они поехали на вокзал, и Аня взяла билет в спальный вагон фирменного поезда.

Потом заскочили домой. Аня переоделась, собрала вещички, но дома до вечера делать было нечего, и прямо с баулом они пошли в ресторан «Астория», где и просидели до отправления поезда.

Договорились, что через недельку-другую она вернется, ведь начинается курортный сезон и погоду обещают прекрасную.

У вагона Виктор сказал, не глядя на Аню:

— А этот подонок… Он всех обманул. Соскочил, видать, на первой станции, не успела его милиция задержать.

— Черт с ним! — безразлично ответила Аня.

Сарма вдруг заторопилась.

— Ты не волнуйся, Аня, твой ребенок в очень, очень хороших руках! Правда, я не знаю их имен-фамилий, но когда их рекомендовал представитель…

— Тем лучше, — рассеянно прервала Аня. — Ну, давайте прощаться. В июле вернусь.

Она и сама себе не поверила, когда произнесла это, а когда поезд уже набрал скорость, почему-то решила, что ее желанию вернуться назад не суждено осуществиться, что-то должно помешать. Новый поворот в судьбе казался ей неотвратимым.

К родной Электростали она подъезжала теплым июньским вечером, в светлые сумерки. Она подгадала так, чтоб не встретить на улице знакомых, не рассказывать им о своих прожитых днях и не выслушивать новостей.

Когда поезд остановился, Аня не пошла на высокий переход через пути, а направилась в конец платформы. Ничего за это время не изменилось: как раньше с нее прыгали на рельсы, так и сейчас.

Ни на кого не глядя, опустив голову, Аня быстро прошла знакомыми улицами до своего двора и только здесь остановилась.

Посмотрела издали на окна своего дома и с удивлением увидела свет в окнах. На миг мелькнула мысль, что здесь, как и раньше, все в порядке и что телеграмма о смерти родителей — чья-то злобная шутка. Но вспомнила, что телеграмма заверена, и поняла, что это не так, а действительность остается действительностью. Кто мог оказаться в родительской квартире, Аня и предположить не могла. Быстро прикинув, к кому зайти за информацией, она решила, что наиболее толковым и обстоятельным рассказчиком будет инвалид Петрович с первого этажа. Если, конечно, он не пьян.

Она пересекла двор, вошла в дом и нажала на дверной звонок.

Петрович оказался совершенно трезв.

— Анюта? — выдохнул он, не веря своим глазам.

— Я, Петрович. Войду?

— А то как же! И быстренько, чтоб это дурье соседское не углядело, а то ведь развопятся да наврут тебе с три короба.

Бодро хромая на протезе, он провел ее на кухню, приговаривая:

— Изменилась, изменилась! И тебя обкатала житуха! Эх, какое дело-то лихоманское! Знаешь, как твои батюшка-матушка жизнь окончили?

— Ничего не знаю. В телеграмме сказано, что погибли.

— Так телеграмму мильтоны составляли! А больше ни с кем не говорила?

— Нет.

Лицо у него потемнело и вытянулось, он упал на табуретку и сказал тоскливо:

— Так, значит, на мою долю выпало обо всем тебе поведать?

— На твою. — Аня открыла баул и вытащила бутылку рижской водки «Кристалл» со штампом ресторана «Астория».

— Ага. Ясно, — одобрил Петрович. — Ты действительно научилась жизнь понимать. Ну, выпьем, а я тебе всю правду без сплетен и глупостей расскажу. Достань чего перекусить из холодильника.

Как ни странно, закуска у него оказалась вполне приличная, нашлись даже вчерашние щи.

— Кто в нашей квартире? — спросила Аня.

— Родственники Василия. Приехали с-под Тамбова. Жуть как им тут понравилось, но, если у тебя желание есть, ты их мигом отсюда выпрешь. Мигом. Они тебя ждут со страхом и ужасом.

— Посмотрим. А что мои родители, в машине погибли или под электричкой?

— Если бы… Налей мне разом стакан, а сама как хошь, но рекомендую тоже порцию принять. Силенки тебе потребуются.

Он выпил свой стакан, Аня последовала его примеру.

— Ну, значит, так… С чего начать? Ну, исчезла ты из нашей Стали, а тут в самый раз еще одно убийство. Кольку Семенова брат порешил. Помнишь Семеновых?

— Помню. Алкаши оба.

— Ага. Но не о них речь. Дело с тем убитым на озере солдатом к Семеновым приклеивалось, хотя все считали, что к солдату ближе всех ты стоишь и если не сама его порешила, то кто-то из твоих дружков.

— Чушь все это, Петрович, — слегка разозлилась Аня.

— Наверное, чушь! Так и есть! — обрадовался инвалид. — Но слух такой ходил, что, значит… Нет, не с того конца начал. А тот начал у нас будет, что из-за Семеновых снова объявился в Электростали следователь Соболь. Помнишь такого?