Аня послушно легла, бессмысленно оглянулась. Товарок было дюжины две. Под потолком — небольшое зарешеченное оконце, вдоль темных стен на веревочках — тряпочки, чулки, бельишко. Душно, сыро, тесно. Аня закрыла глаза.

Сколько она пролежала в бесчувственном состоянии, Аня определить не могла, но когда открыла глаза, в камере было тихо.

— Не спишь? — тихо спросила Настена.

— Нет.

— Соображать можешь или еще в ступоре?

— Не знаю.

— Значит, можешь. Плохо твое дело, Анюта. Хоть этот опер и живой остался, но попорола ты его изрядно. А опера ножом уделывать — так лучше в президента Горбачева стрелять. Они, менты, этого не любят.

— Я его все равно убью, — без эмоций сказала Аня.

— Убьешь, хорошая моя, убьешь! Только поначалу отсюда выскочить надо. А накрутят тебе на полную катушку! Слушай, ты в психушке, в нервном отделении, часом, не сидела?

— Да. Этой зимой. До того, как рожала.

— Слава Богу! — Настена повернулась на бок и прижалась губами к ее уху. — Как следователь вызовет, сразу скажи, где сидела, чтоб они туда запрос сделали! Сразу! Молодая ты! Но не будь дурой — подкоси немного! Только не чересчур! Тупость баранью изображай! Вот как пришла сюда заклиненная, так и держись! Не увлекайся, идиотку не корчи, а замедленно реагируй на все! Врачи тебя пожалеют, они интеллигентные, гуманные ребята, а ты красивая да молоденькая! Их, врачей, понятно, не надуешь, так они сами ментов надуют, если захотят! Тогда получишь психушку, а там тебя не больше чем пару лет продержат! А иначе получишь зону в лагере с чертовым сроком или здесь, под следствием, проторчишь! А так у тебя самый смак получается — роды, в психушке была да родители умерли от ментовской руки!

— Откуда ты знаешь?

— Здесь ничего не скроешь! Слушай меня, я уж не первый раз гремлю! Со мной не бойся ничего.

Аня почувствовала, как Настена нежно расстегнула ей «молнию» на джинсах и мягкой тонкой рукой полезла между бедер.

— Ты такая славненькая, Золушка, тебе хорошо будет, никто тебя не тронет, не обидит, и со мной будь поласковей. Тогда выйдешь отсюда, сменишь эти стенки мокрые да решетки на почти нормальную теплую больницу. Все лучше! И на свободу побыстрей вырвешься, здоровья больше сохранишь, тебе ведь еще жить да жить!

Сопротивляться ей у Ани не было никаких сил.

Через месяц, а может, чуть побольше могучий веселый мужчина глянул игриво на Аню, потом на своих друзей в халатах и сказал голосом тамады:

— Ну что ж, господа! По-моему, диагноз очевиден! Вялотекущая шизофрения, сумеречное состояние души, астения, что объясняется мощным стрессом. Будем лечить красавицу! Как, Анечка, согласна подлечиться?

— Да, — подумав, выдавила из себя она.

— Убивать на данный момент никого не хочешь?

— Нет. Не хочу.

— Вот и чудесно.

«Все равно убью гада, — спокойно подумала Аня. — Рано или поздно, но найду и убью».

Темные глаза на эбонитовом лице начальника охраны ничего не отражали, когда он медленно проговорил:

— Если вас интересует мое мнение, миссис Саймон…

— Интересует, Поль, — коротко сказала Анна.

— Тогда я бы сказал так: мне этот человек не нравится.

Анна помолчала, перебирая на столе листы донесений, которые раз в неделю в течение полутора месяцев присылало ей детективное агентство Локвуда. Полтора месяца с Виктора Алексеевича Витюкова (условно его называли — Домино) не спускали глаз ни днем, ни ночью.

— Если верить Локвуду, Поль, то наш подопечный вел жизнь праведную… Ничем, правда, не занимался, слонялся по Брайтон-Бич, контактов с криминальными группами не было… Вел, можно сказать, ангельский образ жизни.

— Вот именно, миссис Саймон. Так не живут в его возрасте.

Она засмеялась.

— Живут. Он русский мужик. Один из наших литературных героев, Поль, был некий Обломов. Он жил, круглыми сутками ничего не делая. Лежал на диване, и все. А наш Домино все-таки выползал в город, ездил развлекаться на Кони-Айленд. Это достаточно большие затраты энергии.

— Я, конечно, не знаю, кто такой мистер Обломов и как он жил, — сосредоточенно ответил Поль, — но молодой мужчина так жить не может, будь он американец или русский. Его даже женщины не интересовали. Если нет работы, нет никакого занятия, то должна быть хоть какая-то цель…

— Можно жить и без цели.

— Да, — согласился Поль. — Можно. Но тогда нужно чего-то ЖДАТЬ.

— Как вас понять, Поль?

— У меня такое ощущение, что он чего-то ждал. Ждал все эти полтора месяца, пока служба Локвуда по вашему заказу вела за ним наблюдение.

— Может быть… Хотя праздное ожидание — основная черта русского народа. Там все время чего-то ждут, не отдавая себе отчета, чего именно. — Она повернулась к молча сидевшему Джорджу и спросила: — У вас какое мнение, Джордж?

Мулат неопределенно пожал плечами.

— Я нашел его по указанному адресу. Домино лежал на диване и смотрел телевизор.

— Днем?

— В два часа дня.

— Не очень хороший признак. Хотя туристическая виза его давно кончилась и особенно бегать по улицам на глазах полиции ему ни к чему. Можно понять, отчего он днем смотрел телевизор. Он удивился, Джордж, когда вы его нашли?

— Нет. Скорее даже обрадовался.

— Поехал с вами без возражений?

— Да.

— С кем-нибудь прощался перед отъездом?

— Выскочил из машины на набережной, зашел в бар, поставил выпивку нескольким мужчинам… Выпросил у меня десять долларов — за ваш счет. Выпил, и мы поехали.

— Что вы о нем думаете, Джордж?

— Думаю, что ему все равно где жить. В Америке или в Гвинее.

Поль заметил рассеянно:

— Ему вполне хватало случайных заработков. Он даже не стремился получить денег побольше, хотя и были такие возможности. Ему лишь бы хватило на пищу и выпивку.

— Есть люди, для которых это цель всего существования, Поль. Поесть, выпить и поспать.

Поль поморщился, но не стал возражать.

— Хорошо, — закончила Анна. — Спасибо. Позовите его ко мне, Джордж.

Охранники вышли, и она убрала со стола донесения детективного агентства, поскольку разгадать своего соотечественника, который полтора месяца назад пересек всю страну, попытался залезть на виллу, потом вернулся на Брайтон-Бич, где ничего не делал, было просто невозможно. Возможно ли, чтобы человек перелетел через океан и оказался в Америке только для того, чтобы, лежа на диване, смотреть телевизор? Да и знал ли он язык? Быть может, так оно и было.

Витюков вошел в кабинет с выражением полной безмятежности на лице.

— Привет, землячка! — весело сказал он. — Я так и знал, что мы еще увидимся!

— Здравствуй, — по-русски ответила она. — Откуда ты знал?

— А так! — Он плюхнулся в кресло. — Знал, да и все! Как ты нашла-то меня?

— Нашла, — отмахнулась Анна. — Долго еще намерен пробыть в Америке?

— Неизвестно! Мне все едино, что там, что здесь.

— У тебя виза уже просрочена…

— Ерунда. Без визы живут годами, лишь бы полиции не попадаться, да чтоб драгуны на тебя не настучали! Один фраер эдак больше десяти лет кантуется! Это не проблема.

— Значит, домой вернуться не хочешь… — многозначительно произнесла Анна, и он встрепенулся.

— А будут какие-нибудь предложения?

— Возможно…

— В чем же проблема? — серьезно спросил он.

— Да в том, что я не знаю, насколько ты пригоден к одному делу.

— Денежному? — азартно спросил Витюков.

— Денежному.

— Тогда поговорим. Если коротко, быстро и богато, то я согласен. Если годами пахать да горбатиться, тогда к черту. Я и так проживу.

— Хочешь все сразу?

— Вот именно. Чтобы раз — и в дамки! А в какую-нибудь шахту залезть или грузовик водить, чтоб деньги в мошну годами собирать, это, пардон, не для меня! Так что, хозяйка, говори сразу, кого тебе замочить надо, мы и поторгуемся.