— Помню.

— Так вот, теперь, значит, пошел слух, что этот Соболь и твоя мать… М-м-м… Ну понимаешь, что они…

— Спят? — глухо спросила Аня.

— Во-во! Что Сара, значит, собой от того солдата тебя отмазала. А что до Сары, значит, с ним, с Соболем этим, спала…

— Я?

— Ух, с души легче от твоего понимания! — выдохнул Петрович. — Самое ужасное проехали! Я-то в эти слухи, конечно, никогда не верил, но люди все врали да каждое слово смаковали! Деревня же у нас, сама понимаешь! Дальше будет легче, Анюта, но давай выпьем еще по одной.

— Пей, Петрович.

На этот раз он выцедил стакан со смаком, с удовольствием вытер губы, кинул в рот огурчик.

— Короче, Анюта, ты не маленькая, жизнь понимаешь и, что дальше случилось, догадываешься. Слухи эти до твоего батюшки Василия начали доходить… Кто по пьяни намекает, кто еще как, и стал он, однако, на глазах чернеть. И Сара вдруг, словно пары из себя выпустила, на дворе почти не показывается. А Соболь этот продолжает дело вести, в Электростали объявляться — у него здесь среди мильтонов дружки завелись. Ну, не знаю я в точности, как оно там было, но как-то в субботу, возле Пасхи вроде, выпил Василий и поздно вечером пошел искать Соболя. Пошел-то пошел, да при топоре! И нашел-таки его в одной компании. А тот, хоть тоже был пьян, однако при оружии, при пистолете. И пока, значит, Вася топором замахивался, Соболь ему пулей в сердце и угодил. Потом суд да дело. Но никакого суда, понятно, потому как мильтон всегда прав. Отмазали свои Соболя. И это все мной сообщенное — правда. Что еще услышишь — сплетни.

— А мать? — тяжело спросила Аня.

— Ах да! Господи, мозги забываться стали. Матушка твоя, Аня, узнавши о смерти Васи, сама жизнь свою порешила. Сама. В те же сутки по московскому времени. Повесилась в лесу. Около вашего дачного участка.

— Все? — спросила Аня, едва сдерживая жгучее желание ударить Петровича почти пустой бутылкой из-под водки. Ударить так, чтоб раскололась либо тара, либо голова. Но ведь он-то был совсем ни при чем.

— Все, Анюта. Это все. И больше мне тебе поведать не о чем. Соболь, ясное дело, больше здесь не появлялся, только по слухам знаю, что под арестом он всего пару дней просидел, а потом и дела уголовного возбуждать не стали, поскольку Вася на него первым напал.

Он замолчал. После долгой паузы Аня сказала спокойно:

— Убью.

— Кого, Анюта?

— Убью Соболя.

— А зачем? Кому поможешь? И свою жизнь загубишь.

— Замолчи, дурак! — презрительно улыбнулась Аня. — Я его убью. Спасибо за сведения и живи счастливо.

Она встала, подхватила свой баул, и Петрович задергался.

— Да куда ты на ночь глядя? У меня во второй комнатушке и заночуй! Спать будешь, как царица!

— Будь здоров, — ответила она и толкнула дверь плечом.

Аня миновала двор и мерным шагом за полчаса достигла окраины города. Уже заметно темнело, когда она прошла мимо стадиона и углубилась в лес. Шла уверенно, да и мысли у нее были ясные, отчетливые в каждой детали.

Вытоптанная тропинка как будто светилась, и идти между деревьев было легко.

На отцовском участке она оказалась, когда часы на руке показывали полночь без десяти минут. Откуда-то с соседских огородов доносились голоса, мерцал в темноте костер, но все это к Ане никакого отношения не имело.

Отцовский домик оказался заперт на тот же замок, и Аня ничуть не удивилась, обнаружив под крыльцом ключи.

В домике пахло сыростью и затхлостью. Аня раскрыла окна и дверь настежь и запалила свечку.

Посидела с минуту, глядя на колеблющееся пламя, потом раскрыла баул и вытащила еще одну бутылку «Кристалла», на которой стоял штамп далекого теперь, как детство, ресторана «Астория».

Едва она открыла бутылку, как снаружи послышался бас:

— Эй, у Плотниковых! Кто там?!

Аня вышла и молча встала на крыльце.

— Анюта?! Ты, что ли?!

Аня вернулась в дом, захлопнула дверь и по молчаливой реакции соседа поняла, что тот правильно сообразил — лучше ее не трогать. Пошел сообщить товарищам, что дочь Василия вернулась.

Дальше она действовала, не отдавая себе ни в чем отчета. Время от времени прихлебывая из бутылки, Аня распаковала баул, достала свой паспорт, аттестат зрелости, кассеты с английским языком, магнитофон и все это тщательно упаковала в два пластиковых пакета. Потом лопатой выкопала под крыльцом яму и тщательно уложила туда пакеты. Неторопливо закопала их и потопталась на этом месте. Вернулась в дом, снова хлебнула из бутылки, посидела и разобрала свои вещи. Переодевшись в джинсы и тонкий свитерок, натянула чистые носки и кроссовки. Она знала, что на кухне должен был лежать длинный самодельный нож с тяжелой рукояткой — отец выточил его сам: широкое отточенное лезвие с острым жалом. Отец называл его «мачете». Нож оказался на месте. Аня завернула его в полотенце и засунула за джинсы. Потом накинула ветровку и села к столу.

Свечка догорела, она нашла вторую.

К моменту, когда догорела и эта, в бутылке уже ничего не осталось, но Аня не чувствовала себя пьяной. Она помнила, что первая электричка должна пойти на Москву около пяти утра.

И успела на нее.

В пустом вагоне Аня слегка вздремнула и очнулась секунда в секунду, как только электричка остановилась на платформе Курского вокзала.

Метро уже работало. Аня вышла на «Бауманской», откуда неторопливо двинулась к Разгуляю. Дом, где она когда-то встречалась с Соболем, нашла сразу, так же, как и вход в него. И так же без раздумий, уверенная, что не ошибается, остановилась у обитых клеенкой дверей и нажала на звонок.

Было около семи утра. За дверью послышались шаги и женское, спросонья, недовольное бурчание.

Аня сбросила с плеч ветровку, и она повисла на перилах лестницы. Когда затрещали открываемые замки, Аня вытащила из-за пояса нож, выдернула его из полотенца и спрятала клинок за спину.

Дверь открыли без вопросов, словно Аню ждали.

Заспанная молодая женщина глянула на Аню удивленно.

— Рябикова. Олега, — отрывисто потребовала Аня.

— Кого?! — удивилась женщина. — В такую рань и…

— Нет! — крикнула Аня. — Соболя! Соболя!

— А! Но ведь Соболь…

Головой вперед Аня бросилась в квартиру, сбила женщину с ног и, точно зная направление, влетела в комнату.

Молодой мужчина уже приподнялся с дивана, когда Аня с размаху ударила его ножом в левый бок.

На свое счастье, он не спал и не был с похмелья. Тренировки оперативного работника тоже сыграли свою роль, в последний момент он отбил от себя смертельный удар — клинок лишь скользнул по ребрам, вспарывая кожу. Кровь хлынула на простыни.

— А-а! — дико заорала женщина, а мужчина уже встал на колени, изготовившись отразить вторую атаку. Он сумел отбить ее, почти не пострадав.

Нож лишь рассек ему левое предплечье, но правой рукой он схватился за лезвие, вывернул его и тут же ударом кулака в челюсть отбросил Аню к стенке.

— Это не Соболь, дура! Это не Соболь!

От второго удара в висок Аня потеряла сознание.

Грузная женщина в униформе с лязгом открыла перед Аней железные двери и слегка подтолкнула ее в спину.

— Входи.

Аня шагнула и тут же остановилась. Дружный хор веселых голосов приветствовал ее:

— Новенькая! С прибытием, дорогая! Да какая молодая! Просто Золушка!

Аня стояла на пороге и молчала.

Юркая женщина с проседью в смоляных волосах подскочила и напористо спросила:

— Знаешь ли хоть, куда прибыла?

Аня не ответила.

— Поздравляю, Золушка! Тебя имеет честь принимать Бутырская тюрьма! Женский следственный изолятор!

Аня молчала.

— Ты что, в ступоре? Заколодило тебя? Бывает, не боись!

Аня не двигалась.

— Все, дамочки! Спокойно! Дайте Золушке отойти! Ложись сюда! Наше главное занятие — лежать! Кто год лежит, а кто два, а то и поболее.

Дверь с лязгом захлопнулась.

— Со мной рядом бедовать будешь, — сказала юркая заключенная. — Меня Настеной зовут. Ложись и отходи.