На месте, где мы остановились, зияя черными глазницами, лежит большой череп лошади. Надо его отбросить в сторону. Но между зубами верхней челюсти мелькнуло что-то черное и скрылось в щелку. Я всматриваюсь. Да это ядовитый паук-каракурт! Ему здесь жилось неплохо. В тенета логова вплетены панцири высосанных жуков-кобылок, и красуются пять отлично изготовленных коконов. Но какое сочетание! Черная смерть в эмблеме смерти!

Я хорошо знаком с этим ядовитым пауком, которого иногда еще называют черной смертью, и потратил несколько лет на его изучение. Для Юрия же он необычен. С удивлением и страхом он разглядывает внешне безобидное животное.

— Помните «Песнь о вещем Олеге» Пушкина? — спрашивает он меня и, не дожидаясь ответа, декламирует:

Кто знает, быть может, в основу легенды положен действительный случай, только была в черепе любимой лошади не змея (ее легко заметить, она, как все змеи, осторожна и постаралась бы ускользнуть из черепа, когда его потревожил человек), а самый настоящий каракурт. Рассматривая череп, паука могли незаметно придавить рукой. А этого было достаточно, чтобы получить укус.

Меня беспокоит другое: что нам предстоит завтра, ведь мы потеряли дорогу, где ее искать?

Захватив фоторужье, я бреду по холмам, поглядывая на озеро. Здесь оно узкое, и противоположный берег его не дальше 20 километров. Там зеленеют деревья, виден дымок костра. Из-за мыса показывается каменистая коса, вся белая от чаек. Птицы сидят, почти прижавшись друг к другу. Тысяча голов повернулась боком, тысячи черных глаз уставились в мою сторону. Чуть вдали от чаек три недоверчивых пеликана взмывают в воздух. Я поспешно взвожу аппарат, но кончилась пленка. Какая оплошность!

А дорога стала почти незаметной и вдруг кончилась у самой вершины полуострова, и нет нигде ее продолжения.

Озеро шумит; большие волны, пенясь белыми гребешками, набрасываются на берег и, обессилев, откатываются обратно. На большую скалу обрушивается каскад брызг, они поднимаются столбом кверху и медленно падают.

Я брожу по берегу, присматриваюсь.

Неожиданно залаяла Зорька. Я огляделся. На вершине холма показались четыре стройные лошади. Ветер развевал их черные гривы. Они остановились и долго, внимательно разглядывали меня и собаку. Потом осторожно обошли стороной, приблизились к озеру, попили воды и, громко топая копытами, умчались в пустыню, сверкая глазами и раздувая ноздри. Здесь был их водопой. А выпас — широкая и безлюдная пустыня.

Лошади, наверное, давно ушли из табуна и теперь живут вольной жизнью, как жили их далекие предки.

Надолго ли?

Лошади были первыми домашними животными, встреченными нами. Не говорила ли эта встреча о том, что вскоре кончится глушь и пойдут населенные места?

Вскоре мое внимание привлекла процессия муравьев-жнецов.

Ранней весной эта пустыня горит яркими огоньками красных тюльпанов. Множество других цветов устилает землю, напоенную весенними дождями. А теперь выгорела трава, чудесные цветы превратились в предательские колючие семена с шипиками, закорючками, острыми иголочками. Они царапают ноги, застревают в одежде. А на месте тюльпанов торчат желтые сухие столбики с большой, жесткой, как жесть, коробкой-шишечкой.

Сейчас пришло время раскрываться коробочкам. По едва заметным швам створки расходятся в стороны, обнажая шесть рядов плоских, как тарелочки, плотно уложенных друг на друга оранжево-красных семян. Если случайно задеть за такую коробочку, она зазвенит погремушкой.

Утром, пока еще не наступила жара, к созревшим семенам тюльпанов тянутся оживленные процессии муравьев-жнецов. Сверкая блестящей черной броней, большеголовые, слегка медлительные, они степенно, размеренным шагом шествуют за добычей, и многие из них уже висят на коробочках-погремушках.

Вот жнецы нагрузились. Каждый несет впереди себя, как флаг, крупное оранжевое семечко, и вся узкая лента муравьев, извиваясь, тянется к гнезду — будто демонстранты вышли на улицу со знаменами.

А в другом месте у входа в муравейник муравьи как-то странно мечутся, дергаются из стороны в сторону. Что тут происходит!

От гнезда в разных направлениях протянулось несколько муравьиных тропинок, и по ним бегут сборщики урожая. Стал созревать злак-житняк, на очереди семена других растений, и у муравьев работы по горло. Близится самая оживленная пора заготовок корма на все долгое жаркое лето и холодную зиму. Большая часть муравьев занята мирным трудом. Только возле входа толкутся вояки, нападают на всех, бьют челюстями. Это защитники гнезда. В перерывах между схватками они подают сигналы тревоги: мелко вибрируя головой, постукивают ею встречных, бегущих за урожаем, или возвращающихся обратно. Но на сборщиков плохо действуют уговоры. Междоусобица их мало касается. У них другая «профессия». Инстинкт заготовки корма для них выше всего.

Кое-где вояки сцепились между собой: грызут ноги, усики, отрывают брюшко на тонком стебельке. Вот один уже без брюшка, странный, жалкий, уродливый, теряя равновесие и опрокидываясь, крутится, сыплет удары во все стороны. Мне кажется, он уже не способен различать своих от чужих, им управляет предсмертная агония, злоба на врагов. И вот странно: ему даже не отвечают, прощают удары. Зачем с ним драться? Участь его предрешена. Скоро он истощит свои силы и умрет.

Но отчего такое смятение? К чему эта драка и нападения? Надо присмотреться внимательнее.

Из входа выползает муравей с зерном и удирает от тех, кто нападает и трясется в возбуждении. Он, оказывается, из другого гнезда и пришел сюда за добычей. Его долгий путь был нелегок и лежал через заросли трав. Его все время бьют, пытаются отнять ношу. И сколько ударов и ожесточенных схваток приходится на его черную броню, пока он не доберется до родного гнезда!

Я прослеживаю путь грабителей, и тут выясняется, что на злосчастный муравейник нападают не один, а сразу три соседа. Да и, кажется, сами терпящие набег заняты тем же. Четыре муравейника, поглощенные заготовкой семян, одновременно тратят массу энергии, чтобы украсть какую-то ничтожную долю запасов у своих соседей.

Здесь, на пустынных берегах озера Балхаш, прошли обильные весенние дожди, и земля покрылась густыми травами. Урожай на них немалый. К чему же это бессмысленное воровство? Уж не потому ли, что два прошедших года были засушливыми, голодными и муравьи, доведенные до отчаяния, еще ранее объявили войну друг другу и принялись за самоуничтожение? Сколько же надо времени, чтобы угасли эти инстинкты вражды и вновь наступило миролюбие! Ведь было же оно когда-то. Иначе не выросли бы здесь в близком соседстве такие муравейники.

А может быть, кроме этого действует дальний бессознательный расчет: если сейчас для всех достаточно пищи, то рано или поздно может наступить вновь тяжелое время голодовок. Вот поэтому часть рабочих вместо того, чтобы со всеми собирать урожай, мешает трудиться, зачинает кровавые распри, с большим трудом и опасностью ворует заготовленные запасы.

Жестокие законы управляют муравьиной жизнью!

Мы колесим по полуострову в поисках дороги, находим и теряем старые следы грузовых машин. Кто-то так же, как и мы, блуждал в поисках пути. Иногда мы удаляемся от озера, едва ползем, подпрыгивая на кустиках боялыча, иногда приближаемся к нему и, как по асфальту, мчимся по береговым рёлкам мимо белых костей сайги и архаров, черные глазницы их черепов будто молча провожают нас, наслаждающихся жизнью.