Полицейских было, конечно, мало, и некого было послать к черному ходу, через который убежало большинство мятежных студентов. Едкий запах слезоточивого газа чувствовался уже там, где стоял Рудольф, глядя вверх на все еще висевшую в окне фотографию обнаженной жены. Наконец в окне появился полицейский и, сорвав фотографию, унес ее с собой.

Вся операция закончилась очень быстро. Было произведено около двадцати арестов. У троих студентов шла кровь из головы от полученных ран, а одного полицейские под руки вывели из корпуса. Он крепко прижимал ладони к глазам. Один полицейский сказал, что тот ослеп, но это, скорее всего, временное явление. Среди арестованных Макговерна не было.

Из здания вышел Дорлэкер с двумя профессорами, глаза у них слезились. Рудольф подошел к ним.

-- Ну, с вами все в порядке? -- спросил он.

Дорлэкер прищурился, чтобы получше увидеть, кто к ним обращается.

-- Я не желаю с вами разговаривать, Джордах,-- сказал он.-- Завтра я сделаю заявление для прессы, и вы узнаете, что я о вас думаю, из своей собственной газеты.

Он сел в чью-то машину и уехал.

-- Пойдемте,-- обратился Рудольф к Скэнлону.-- Отвезите меня домой.

Они отъезжали все дальше от студенческого городка, а машины "скорой помощи", завывая сиренами, неслись им навстречу. Позади них маячил школьный автобус с арестованными студентами.

-- Скэнлон,-- сказал Рудольф,-- с сегодняшнего вечера я уже не мэр этого города. Как вы думаете?

Скэнлон долго молчал, лишь болезненно морщился, глядя на дорогу, да сипел, как старик, когда нужно было делать поворот.

-- Да, мистер Джордах,-- наконец вымолвил он.-- Боюсь, вы уже больше не мэр...

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1968 год

I

В этот раз в аэропорту Кеннеди его никто не встречал. Он был в черных очках, шел неуверенно, словно на ощупь. Он не сообщил Рудольфу о своем приезде, зная от Гретхен, что у того и без него, его полуслепого брата, хлопот полон рот. Однажды зимой, в Антибе, когда он работал на палубе своей яхты, лопнувший линь хлестко ударил его по лицу, и уже на следующий день у него началось головокружение и стало двоиться перед глазами. Томас не подавал вида, убеждал всех, что все в порядке, не хотел зря волновать Кейт с Уэсли. Он написал Гудхарту письмо с просьбой порекомендовать ему какого-нибудь хорошего окулиста и, получив от него ответ, сообщил Кейт, что едет в Нью-Йорк для окончательного оформления развода. Кейт очень хотелось выйти за него замуж, и он ее понимал. Она забеременела, и ребенок должен был появиться на свет в октябре, а сейчас была уже середина апреля.

Она заставила его купить себе новый костюм, и теперь Томас мог без всякого стеснения предстать перед любым адвокатом или швейцаром фешенебельного отеля. Правда, сам он предпочитал пиджак горохового цвета, доставшийся ему от умершего здоровяка-норвежца, который все еще был в приличном виде, и ему не хотелось зря сорить деньгами.

До них в порту приземлился самолет, на котором возвращались лыжники с какого-то курорта, и весь зал ожидания был заставлен их багажом и лыжами. Ярко одетые мужчины и женщины громко разговаривали, смеялись, многие из них были не совсем трезвы. Он разыскивал свой чемодан, стараясь подавить в себе антиамериканские чувства.

Он взял такси, хотя это, конечно, было дорогое удовольствие. Но в противном случае ему пришлось бы долго ждать автобуса, потом толкаться всю дорогу в нем от аэропорта до Нью-Йорка, потом таскать чемодан по улице в поисках такси.

-- Отель "Парамаунт",-- сказал он водителю и, устало откинувшись на спинку заднего сиденья, закрыл глаза.

Оформив документы, он поднялся в свой маленький темный номер и сразу позвонил врачу. Он мог бы поехать к нему на прием немедленно, но медсестра сказала, что доктор будет только завтра, после одиннадцати. Что делать? Раздевшись, он лег в кровать. Было только шесть часов по нью-йоркскому времени, но в Ницце, из которой он прилетел сейчас, одиннадцать. Все тело ныло, он чувствовал себя усталым, как будто провел без сна двое суток.

-- У вас частичное отслоение сетчатки,-- сказал ему врач. Он долго и тщательно обследовал его глаза, и эта процедура оказалась довольно болезненной.-- Боюсь, придется показать вас хирургу.

Томас кивнул. Ну вот, грозит еще одна травма.

-- Сколько будет стоить операция? -- спросил он.-- Видите ли, я -работяга и не могу платить по расценкам, принятым на Парк-авеню.

-- Я вас понимаю,-- ответил доктор.-- Я постараюсь объяснить доктору Халлиуэлу. Ваш телефон есть у медсестры?

-- Да, есть.

-- Она позвонит, скажет, когда нужно будет явиться в больницу. Я передам вас в хорошие руки.-- Он улыбнулся, стараясь вселить в Томаса уверенность. У него были большие, ясные глаза, никаких швов, никаких повреждений сетчатки.

Через три недели Томас выписался. Лицо у него было изможденное, бледное, врачи предупредили его, что он длительное время должен избегать резких движений, сильного напряжения. Том за эти три недели потерял фунтов пятнадцать, и теперь воротничок рубашки свободно ерзал по шее, а костюм висел на нем, как на вешалке.

Но зато предметы вокруг утратили свое двойное изображение, и при повороте голова больше не кружилась.

За все пришлось выложить более двенадцати сотен баксов, но операция стоила того.

Он снова поселился в отеле "Парамаунт" и позвонил Рудольфу.

Тот сам подошел к телефону.

-- Руди,-- спросил Томас,-- ну как поживаешь?

-- Кто это?

-- Это я, Том.

-- Том! Где ты?

-- Здесь, в Нью-Йорке. В отеле "Парамаунт". Может, встретимся?

-- Конечно.-- Чувствовалось, что Рудольф на самом деле рад его звонку.-- Приезжай ко мне немедленно.

Перед входом в подъезд дома Рудольфа его остановил швейцар, плевать ему было, новый на нем костюм или старый. Когда он назвал свое имя, швейцар нажал кнопку домофона.

-- Мистер Джордах, к вам пришел мистер Джордах.

Томас слышал, как брат сказал:

-- Прошу вас, пусть поднимается.

По мраморному полу вестибюля он прошел к лифту.

Несмотря на надежную защиту, его все же достали, подумал Том о брате с сожалением.

Дверь лифта открылась. Перед ним в коридоре стоял Рудольф.