70

несколько слов: «Ты Алексей Мальцев! Помни об этом! Ты стоишь перед нужной дверью. Просто открой ее и

сделай шаг».

Утром я проснулся и почти сразу вспомнил сон. Харт, то есть я, словно не хотел отдавать свое имя.

Второй раз прозвучало русское имя. Может быть, это и есть ответ на мой вопрос? Возможно, я должен

отказаться от своего имени, от прошлого и стать Мальцевым? Если я проявлю осторожность, то под новым

именем, с новой внешностью Броуди меня никогда не найдет.

В голове созрел кое-какой план. Теперь предстояло принять очень важное решение и хотелось

услышать мнение сына на этот счет.

Уже прошло время обеда. Я изнывал от ожидания. Наконец дверь лифта распахнулась – и в палату

вошли и Том, и Джим. Они по-дружески потрепали меня по плечу. Я указал взглядом на зияющий в стене

динамик. Том понял без слов и молча отключил его.

– Ну, рассказывай, зачем вызывал, – спросил Джим, усаживаясь в мое инвалидное кресло. Том

подвинул стул поближе и, развернув его спинкой вперед, уселся верхом, как на коня, опершись локтями о

спинку стула.

– Речь пойдет о Броуди. Знаю, что он продолжает слежку, поэтому решил отказаться от своего

первоначального плана, – безапелляционно заявил я.

Речь давалась уже легче, чего не скажешь о дикции, которая безнадежно хромала. Сын,

нахмурившись, вслушивался, иногда переспрашивая отдельные слова.

– Тебе, Джим, предстоит сделать официальное заявление для средств массовой информации о том,

что операция прошла неудачно. После этого ты должен заняться организацией моих похорон. Это должно

разочаровать Броуди, он поймет, что трансплантация невозможна. Надеюсь, он откажется от дальнейших

преследований членов нашей семьи, – и после паузы добавил: – Позже я получу документы на имя своего

донора и начну жизнь с чистого листа. Решение не простое и требует тщательной проработки всех

возможных в будущем нюансов.

Глаза Джима выражали недоумение, постепенно перерастающее в возмущение:

– Но мы же сделали настоящее чудо! Мир должен узнать, что ты не свихнувшийся старик,

добровольно скончавшийся под скальпелем хирургов!

– Мне безразлично, что будут говорить, – непреклонно возразил я.

– А мне не всё равно! – настаивал сын. – Как и людям, которые все эти годы каждый день своей

кропотливой работой старались прославить свое имя великим открытием в области медицины, оставить

след в истории, людям, которые сейчас находятся на расстоянии вытянутой руки от Нобелевской премии!

Им тоже не всё равно! Они имеют право на всемирное признание их гениальности!

– Попробую компенсировать это щедрым вознаграждением. Я умею быть благодарным. А ты, Джим,

лучше подумай о том, что тебе важнее – безопасность семьи или мировая слава?

Я замолчал, подбирая слова, которые смогли бы передать все те мысли, которые тяготили меня с

момента осознания своего положения.

– Я считаю, что наше открытие может стать страшным оружием в руках современного общества. Ты

только представь: преступники смогут менять тела, скрываясь от правосудия, состоятельные люди будут, как

одежду, присматривать для себя наиболее красивое и эффектное тело, бедные слои населения станут

запуганными донорами, на которых будет вестись негласная охота. И виноват в этом буду только я!

Я по памяти цитировал слова журналистки, сказанные когда-то во время интервью. Как же права

была эта девочка, и как слеп и упрям был я!

Оба визитера, обескураженные моим заявлением, молчали. Я перевел взгляд на Тома: вид у него был

растерянный, наши глаза встретились, и он задумчиво кивнул несколько раз в знак согласия.

– Когда я принял решение начать исследования, то просто хотел жить! Как и любой человек, я боялся

смерти и пытался убежать от нее, – продолжал я, уже оправдываясь. – Но, видит Бог, я имел чистые

помыслы, даже не предполагая, что может быть иначе! Был намерен терпеливо ждать донора, не причиняя

никому вреда, запрещал ставить опыты на людях. Однако появление Броуди открыло мне глаза на новую

грань возможных последствий. В его руках наше открытие – Зло! Сейчас для меня первостепенна

безопасность семьи.

Джим откинулся в кресле, нервно постукивая пальцами по подлокотнику.

– Не могу сказать, что ты не прав… но… поговори с Дитте и остальными. Я считаю, это должно быть

ваше общее решение.

– Конечно, я планирую собрать всех и озвучить свой план действий, но прежде хотел бы заручиться

вашей поддержкой.

– Ты уверен, что всё правильно просчитал? – выразил сомнение Том.

– Нет, не уверен, – искренне ответил я. – Именно поэтому мы должны вместе продумать все

варианты событий, которые могут последовать после моего погребения.

– Вот и я думаю, что ты недооцениваешь Броуди, – добавил Том. – Он не так наивен, как нам

71

хотелось бы. В любом случае даже если он поверит в твою смерть, то, скорее всего, примет решение

продолжить исследования в этом направлении, а для этого ему понадобятся твои специалисты. Таким

образом, даже после твоей смерти он будет искать лабораторию.

– Стоп, – вдруг всполошился я. – Потребуется заключение врачей о причинах смерти, нужно будет

предъявить документы с моей подписью о согласии на эту операцию. В общем, без вмешательства полиции

здесь не обойтись. Всплывут имена тех, кто меня оперировал. Броуди ухватится за эту ниточку, начнет

разматывать клубок, а значит, довольно быстро найдет лабораторию и, соответственно, меня.

– Ну, допустим, тебя мы можем перевезти хоть сегодня, – предположил Том. – За хорошее

вознаграждение легко найдутся люди, которые выдадут себя за тех, кто оперировал. Остается подготовить

новые документы о согласии на операцию. И вот тут самое неприятное: нужна твоя подпись! Любая

экспертиза подтвердит, что подпись подделана.

– Я же смогу подтвердить ее подлинность, – ответил Джим. – Учитывая, что отец эту операцию

планировал, думаю, наличие подписи примут как формальность.

– Но я не хочу, чтобы место расположения лаборатории стало известно. Надеюсь, что здесь, вдали от

любопытных журналистов, и дальше смогут работать мои люди, – высказал несогласие я.

– Тогда я найду подходящее помещение и создам там обстановку, соответствующую

исследовательской лаборатории, – невозмутимо ответил Том. – Но это займет пару недель, может чуть

больше.

– Так и поступим, – поддержал я предложенный другом вариант. – А в ближайшие дни я объясню

персоналу создавшуюся ситуацию.

Джим на минуту задумался.

– Не представляю, как сказать о твоей смерти Анжелике. Малышка так ждет, когда ты вернешься из

Европы.

– М-да, – задумчиво нахмурил брови я и погрузился в размышления. – Можно ей ничего и не

говорить. Вы живете в другом городе, новости она вряд ли смотрит.

Джим уже несколько раз за время разговора сбрасывал чей-то назойливый звонок, идущий на

мобильный телефон.

– Прошу прощения, но мне нужно ехать.

Я поспешил попрощаться с ним, договорившись созвониться завтра. Мы еще немного поговорили с

Томом, обсуждая варианты известных нам помещений, которые могли бы сойти за лабораторию. Затем,

взглянув на часы, друг извинился и, сославшись на дела, тоже уехал.

Я стал размышлять о том, как сообщу персоналу клиники, что их имена, вопреки ожиданиям, не

войдут в анналы медицины, как они этого вполне справедливо ожидали.

Прошло три дня, а я так и не поговорил с персоналом. Как последний трус, я боялся этого разговора, и

каждый день находил массу причин в очередной раз отложить его.

Наконец, набрался смелости и попросил Тома собрать всех в ординаторской. Том привез меня на

инвалидном кресле, и я, заняв место с удобным обзором на всех присутствующих, начал свою тщательно