- Уповаю на владычицу. Всего станет, матушка,- говорила Виринея.- Не изволь мутить себя заботами, всего при милости божией хватит. Слава господу богу, что поднял тебя... Теперь все ладнехонько у нас пойдет: ведь хозяюшкин глаз, что твой алмаз. Хозяюшка в дому, что оладышек в меду: ступит - копейка, переступит - другая, а зачнет семенить, и рублем не покрыть. За тобой, матушка, голодом не помрем.

- Ну, уж семенить-то мне, Виринеюшка, не приходится, - улыбнувшись, ответила Манефа на прибаутки добродушной Виринеи.- И стара и хила стала. А ты, матушка, уж пригляди, порадей, бога ради, не заставь голодать обитель.

- Ах ты, матушка, чтой-то ты вздумала? - утирая выступившие слезы, заговорила добрая Виринея.- Да мы за тобой, как за каменной стеной,- была бы только ты здорова, нужды не примем...

- Это как есть истинная правда, матушка,- заговорили соборные старицы, кланяясь в пояс игуменье.- Будешь жива да здорова - мы за тобой сыты будем...

- Подаст господь пищу на обитель нищу!..- сквозь слезыулыбаясь, прибавила мать Виринея.- С тобой одна рука в меду, другая в патоке...

- Бог спасет за ласковое слово, матери,- поднимаясь со скамейки, сказала игуменья.- Простите, ради Христа, а я уж к себе пойду.

Матери низко поклонились и стали расходиться. Пошла было и Аркадия, но мать Манефа остановила ее.

- Войди-ка, матушка Аркадия, ко мне на минуточку,- сказала она.

Вошли в келью, помолились на иконы, утомленная Манефа села, а Фленушке с Марьюшкой велела в свое место идти.

- Ты это что наделала? - грозно спросила Манефа оторопевшую уставщицу.

- Прости, Христа ради, матушка,- робко молвила Аркадия, кланяясь в землю перед Манефой.

- Какое ты чтение на трапезе-то дала?.. А?..

- Прости, Христа ради,- с новым земным поклоном молвила уставщица.

- При чужих-то людях!.. Соблазны в обители творить?.. А?.. Глаза Манефы так и горели. Всем телом дрожала Аркадия.

- Прости, Христа ради, матушка,- едва слышно оправдывалась она, творя один земной поклон за другим перед пылавшей гневом игуменьей.- Думала я Пролог вынести аль Ефрема Сирина, да на грех ключ от книжного сундука неведомо куда засунула... Память теряю, матушка, беспамятна становлюсь... Прости, Христа ради - не вмени оплошки моей во грех.

- Не знаешь разве, что слова об Евстафии не то что при чужих, при своих читать не подобает?.. Сколько раз говорила я тебе, каких статей на трапезе не читать?- началила Манефа Аркадию.

- Говорила, матушка!.. Много раз говорила... Грех такой выпал! оправдывалась уставщица.

- Где память-то у тебя была? Где ум-то был? А?..- продолжала Манефа.

- Прости, господа ради, матушка,- кланяясь до земли, говорила Аркадия.- Ни впредь, ни после не буду!..

- Еще бы ты и впредь стала такие соблазны заводить!..- грозно сказала Манефа.- Нет, ты мне скажи, чем загладить то, что случилось?.. Как из памяти пришлых христолюбцев выбить, что им было читано на трапезе? Вот что скажи.

- Что ж, матушка? Словеса святые, преподобными отцами составлены,- робко промолвила уставщица.- Как их судить?.. Кто посмеет?. Так и вспыхнула Манефа.

- Дура! - вскрикнула она, топнув ногой.- Дожила до старости, а ума накопить не успела... Экое ты слово осмелилась молвить!.. Преподобные, по-твоему, виноваты!.. А?.. Безумная ты, безумная!.. Преподобные в простоте сердца писали, нам с ними не в версту стать!.. Преподобных простота нам, грешным, соблазн... Видела, как девицы-то перемигивались?.. Видела, как мужики-то поглядывали!.. Бабы да сироты чуть не хихикали... Что теперь скажут, что толковать учнут?.. Кто отженит от них омрачение помыслов?.. Кто?.. В соблазн, как в тину смердящую, вкинуты, в яму бездонную, полну греховных мерзостей... А кто их вкинул?.. Кто вверг?.. Ну-ка, скажи!.. Разошлись теперь по домам, что говорят?.. На людях-то что скажут? "Были, дескать, мы на Радунице в Манефиной обители, слышали поученье от божественного писания - в кабак не ходи, и там средь пьяных такой срамоты не услышишь..." Вот что скажут по твоей милости... Да... А врагам-то никонианам, как молва до них донесется, какая слава, какое торжество будет!.. Вот, скажут, у них, у раскольников-то, прости господи, какова чистота - соромные слова в поучение читают... Срамница!.. А девкам-то нашим, даже черницам из молодых разве не соблазн было слушать?.. Ах ты, старая, старая!..

Помнишь евангельское слово?.. Лучше камень на шею да в омут головой, чем слово об Евстафии дать на трапезе читать.

- Прости, Христа ради, матушка,- говорила, кланяясь в ноги, Аркадия. Слезы катились у ней по щекам - отереть не смела.

- Чью должность исправила ты? - приставала к ней Манефа.- Чью? Аркадия молча рыдала. - Чье, говорю, дело ты правила?.. Чье?..

- Моя вина, матушка, моя вина... Прими покаяние, прости меня, грешную,молвила уставщица у ног игуменьи.

- Чье дело творила, спрашиваю?..- топнула ногою мать Манефа.- Отвечай чье дело?

- Не разумею учительного твоего слова, матушка... Не умею ответа держать... Прости, ради Христа...

- Диавола!.. Вот чье дело сотворила ты, окаянная! - грозно сказала ей Манефа.- Кто отец соблазнов?. Кто соблазны чинит на пагубу душам христианским?.. Кто?.. Говори - кто?..

- Диавол, матушка,- едва слышно проговорила лежавшая у ног игуменьи Аркадия. - Ему поработала... Врагу божию послужила... Его волю сотворила.

- Ведаю грех свой великий, исповедую его тебе... Прости, матушка... меня, скудоумную, прости меня, неключимую,- молвила Аркадия.

Долго длилось молчание. Только звуки маятника стенных часов в большой горнице Манефиной кельи, да судорожные всхлипывания и тихие вздохи уставщицы слышны были в келейной тишине.

- Встань,- повелительно сказала Манефа.- Старость твою не стану позорить перед всею обителью... На поклоны в часовне тебя не поставлю... А вот тебе епитимья: до дня пятидесятницы - по тысяче поклонов на день. Ко мне приходи отмаливать - это тебя же ради, не видали бы. К тому ж сама хочу видеть, сколь велико твое послушание... Ступай!

- Матушка, прости, матушка, благослови! - обычно сказала уставщица, творя метания перед игуменьей.

- Прощу и благословлю, коль жива буду, во святый день пятидесятницы...сказала Манефа.

С поникшей головой вышла Аркадия из кельи игуменьи. Лица на ней не было. Пот градом выступал на лбу и на морщинистых ланитах уставщицы. До костей проняли ее строгие речи игуменьи...