Вскоре Маркони уходит. Студент, постояв перед книжными полками, достает оттуда альбом "Архитектура Флоренции" и садится в кресло, которое еще полтора дня назад выделывало кульбиты в воздухе. Я возбужденно хожу по небольшой комнате, безумно переживая за Лиану и лихорадочно перебирая в уме способы, которыми можно ее освободить. Примерно через полчаса студенту надоедает альбом, он встает размять ноги, а я сажусь на его место и беру книгу. Листаю, и случайно открываю разворот, на котором крупным планом сфотографирована скульптура святой с собора Санта-Мария-дель-Фьоре. Я вздрагиваю: со страницы как будто смотрит Лиана. Те же волнистые волосы, тонкие черты, большие глаза, которые задумчиво смотрят вниз, на землю… Что сейчас с ней? Где она и что чувствует, находясь у этих негодяев?

Мы со студентом проводим еще час или два в променадах по комнате и в изучении книжек архитектора. Наконец за дверью раздаются шаги, и в квартиру входит запыхавшийся и улыбающийся Маркони. Еще не закрыв за собой дверь, он поднимает руку с сумкой, той самой, что он давал мне для артефактов, и говорит:

– Достал! Оба принес! Правда, я молодец?

Мы кидаемся ему навстречу. Маркони вынимает из своей сумки, которую давал мне позавчера ночью, маленькую сумочку Лианы с «сушеным медвежьим хвостом». Открыв ее, достает «браслет». Потом извлекает цилиндрический таинственный артефакт и кладет все на стол. Я спрашиваю его:

– Ты не просто молодец, ты великий молодец! Так все в гондоле и нашел?

– Ага, под диванчиком. В доке как-то пустовато, у дверей полицейский. Я пропуск показал, не моргнув глазом, и иду спокойно в ангар. Там вообще никого. Быстро прошел к сто двенадцатой, пошарил под диванами и сразу нащупал. Сначала какую-то маленькую сумочку, а потом и вот эту мою, в целости и сохранности.

Студент просит:

– Слушайте, покажите скорей, как оно работает?

Маркони берет "браслет" и проделывает все то же, что и предыдущей ночью. Александр заворожено глядит на летающее из стороны в сторону кресло. Я подхожу к столу и беру в руки второй предмет, напоминающий снаряд для небольшой гаубицы:

– Ночью я на эту штуковину спиной упал. До сих пор чувствуется. Страшно интересно, для чего она нужна! И самое главное, как ее запустить?

Тускло-золотистый металл приятно холодит пальцы. Я кручу цилиндрик в руках. Его пересекает множество тонких швов, между ними – тонкая гравировка загадочных надписей, но выпуклых кнопок на корпусе не видно. Я пытаюсь надавить на круглую головку "снаряда" и чувствую, что она немного сдвигается от нажатия. И в этот момент происходит невероятное: в комнате становится темно, стены как-то раздвигаются, и мы оказываемся в ангаре, где "ночуют" гондолы и откуда только что приехал с добычей Маркони. Но мы видим именно ночной ангар, все гондолы стоят на своих местах у причалов. Я слышу шепот студента и крик архитектора:

– Эй, эй, это что такое, ты что там нажал?

Мебель в комнате еле видна, на столе, креслах, стенах, полу и потолке слегка вибрирует объемное изображение далеких стен и потолка ангара, вокруг нас чернеет вода Канала, а мы сами стоим на гондоле! В изумлении я вижу, что нас в комнате стало вдвое больше! Я вижу… себя, лежащего на полу гондолы, напротив – Макса с перекошенным от злости лицом и потерявшего свою шляпу. Немного в стороне – Лиану, которая скорчилась в густой тени у диванчика.

Темнота справа от меня, которая минуту назад была архитектором, тихо говорит мне:

– Давид, вас двое теперь…

Призрачно-прозрачный студент что-то неразборчиво шепчет, странно растопырив пальцы рук. Я догадываюсь, что он вцепился в спинку кресла, которое сейчас почти не видимо. Изображение Лианы вскрикивает:

– Ой, Давид, ты в порядке? Макс, ты, что, совсем с ума сошел из-за своих денег?

Я слышу дрожащий голос студента:

– Здравствуйте!

Мой двойник на полу шарит под собой руками по полу гондолы. Тут тишина в комнате взрывается звуком полицейской сирены. Я оборачиваюсь на звук и вижу полицейского на носу катера, который кричит в мегафон:

– Выходите, прятаться бесполезно! Вас хорошо видно! Быстро выходите из гондолы!

Мой двойник встает, рядом выпрямляется Макс. Меня охватывает жуткое чувство, когда я смотрю на самого себя.

Вдруг пространство вокруг нас начинает как-то мерцать, и через несколько секунд и мы с Максом, и полицейский, и гондолы с ангаром буквально растворяются в воздухе. Мы снова в башенке архитектора. Призраки исчезли так же быстро, как и появились. Студент восклицает:

– Вот это да!

Маркони вытирает пот со лба:

– Хоть и темно было, но я все-таки рассмотрел, что девушка у тебя красивая, Давид. А что это за тип, который тебя ударил?

– Это на его байках она гонялась.

– С первого взгляда видно, что бандит.

– Да уж, отношения с ним у меня сразу как-то не сложились.

– Покажи, что ты там нажал перед представлением.

Я снова надавливаю на верхушку цилиндра, и снова повторяется тот же самый сюжет без каких-нибудь изменений.

Когда мы с Максом снова растворяемся в свете субботнего утра, Маркони говорит:

– Ну, все понятно. Ты на него упал, что-то там в нем нажалось, и записался небольшой отрезок времени. А какое качество! Каждую мельчайшую детальку видно! Что же за батарейки там стоят, которые работают тысячи лет? С ума сойти… А теперь ты нашел кнопку, которая этот кусок записи воспроизводит. Дай-ка, я еще пощупаю, может получится назад отмотать, увидим что-то из прошлого…

Мой друг крутит "снаряд" в руках, прощупывает каждую выпуклость, но ничего не происходит. Наконец, он ставит его на стол и уходит заварить свой любимый зеленый чай "Те Гуань Инь". Студент осторожно берет артефакт и тоже пытается найти деталь, которая сдвинется под пальцами. Я без сил падаю в кресло.

Наконец, тоже бросив попытки "завести" древний прибор, студент говорит:

– Да, как видно, механизм все еще работает, а кнопки заржавели или заизвестковались внутри. Потрясающая штука, правда? Как думаешь, это галлюцинация или настоящая объемная картинка, вроде голографии?

– Не похоже на галлюцинацию. Ведь очертания предметов комнаты чуть-чуть видно было.

Маркони ставит чашки с чаем на стол:

– А мне больше всего понравилось, как художнику, момент, когда ты, Давид, темный такой, исчез, так славно мерцая, и прямо рядом, тоже мерцая, вот такой залитый светом, как сейчас, появился. Это было очень красиво!

Студент, прихлебнув чая, говорит:

– Слушайте, это ведь не игрушки. Это, наверное, единственные в мире дошедшие до нас в рабочем состоянии технологии древности! Это же такая ответственность на нас с вами!

Маркони внимательно смотрит на него:

– Я понимаю, что ты имеешь в виду. Рывок прогресса и все такое?

– Прогресса, да. А какого прогресса? Куда попадут эти вещи, стоит только нам их обнародовать? Как думаете?

Я чувствую, как мурашки бегут по моей коже:

– В военные лаборатории…

– Именно так и будет. Вообще, это же приборы из допотопного мира, наверняка просто. Вот вам и "допотопные технологии", в смысле – отсталые. Знали бы все, кто так говорит, о чем они говорят....

Студент подходит к окну:

– Не зря, не зря Господь похоронил все это под миллионами тонн ила, песка, глины, которые стали теперь камнем. Сейчас мир в каком-то относительном балансе военных технологий, а что будет, если одна из сторон получит колоссальное преимущество? Страшно представить даже.

Маркони берет печенье:

– Ну уж ладно, может так широко не размахиваться в прогнозах?

Студент резко поворачивается к нему:

– Если Господу Богу было так угодно, что эти предметы попали к нам в руки, надо распорядиться ими так, как правильно. Хотя, конечно, жалко с ними расставаться.

Я смотрю на чистое уверенное лицо студента:

– Что ты имеешь в виду, "как правильно"?