Еще раз ей пришлось отвести взгляд, когда Мария Васильевна, прощаясь, спросила, с надеждой в голосе, не тянет ли ее на солененькое. Ксюша, запинаясь, пробормотала, что еще нет, слишком мало времени прошло. Уже в дверях она пообещала, что будет навещать их, вспоминать…

– Ну что ты, дочка! – притянула ее голову к своему лицу Мария Васильевна. – Тебе

надо устраивать свою жизнь. Ты еще совсем молодая…

Ксюша резко отстранилась от нее.

– Свою жизнь?! Я никогда больше не выйду больше замуж. И ни один мужчина не притронется ко мне. Лучше в монастырь…,– твердым и громким голосом заявила она.

Мария Васильевна взглянула в ее горящие решимостью глаза и снова притянула к себе.

– Если будешь у нас, встретим как родную. Ты всегда нам останешься родной… Да и мы будем приезжать к сыну… А таких слов не говори.

Когда они ушли (у подъезда их ждал шофер за рулем «Волги») откуда-то из полумрака вышла мать Ксении. Она не видела свою родительницу все эти черные дни, хотя понимала, что большинство хлопот пришлось на ее хрупкие плечи.

– Надо же, какое несчастье! – тихо выразила свое участие мать. – Я виню себя, что тогда, на вокзале как будто накаркала…

– Может быть, это было предчувствие. Ты же у нас натура чувствительная, – устало отреагировала Ксения.

– Зачем ты остаешься здесь? Поедем домой… Вместе.

Ксюша отчаянно замотала головой.

– Теперь мой дом здесь. Там где муж… Мне предложили работу, квартиру, выплатили пособие…, – Ксюша замолчала, потом, с усмешкой, добавила: – Не знаю за что…

Только когда уехала и мать, и она осталась одна, в опустевшей квартире, Ксюша почувствовала убийственную усталость. Хотя был еще ранний вечер, Ксения заперла дверь, упала в постель и уже с закрытыми глазами натянула на себя одеяло…

Проснулась она (словно выбралась из подземелья) поздно, почти в полдень, от непонятного возбуждения, которое распознала лишь приоткрыв глаза и, обнаружив, ко всему, как рука непроизвольно скользит вниз по животу. Она узнала это беспокойство и не удержалась от стона отчаяния. Ей до безумия, до потери сознания, хотелось мужчину, мужика. Абсолютно все равно какого.

– Господи! – взмолилась Ксюша, таращась куда-то в верхний угол комнаты. – Ну, не мучай же ты меня!

Впервые за все жуткие минувшие дни она зарыдала в голос,

уткнувшись лицом в подушку и, молотя кулачком по соседней, на которой лежала, когда-то, голова ее мужа.

Из дома Ксения не выходила больше недели. Даже когда кончились продукты, она еще сутки не могла перешагнуть порог. Никого не хотелось видеть. Иногда кто-то звонил в дверь, но она даже не интересовалась, кого принесло. Люди как-то странно ведут себя в таких ситуациях, считают, что оставлять в одиночестве попавшего в беду не следует, и утомляют и раздражают и без того вымученную душу… Ксения зашторила все окна, и полумрак помещений помогал ей отрешится от внешнего мира.

Измотавшие ее мысли, воспоминания, сомнения отошли, и теперь состояние больше напоминало бессознательное. Встряска, которую Ксюша получила от своего организма вызванная, как она понимала, переходом от чрезвычайного утомления к расслабленности больше не повторялась в такой крутой форме, но Ксения, напуганная тем эпизодом, старалась лежать на дне без лишних движений – не включала телевизор, не касалась книг и журналов. Состояние отрешенности устраивало ее все больше и, чтобы его как-то закрепить, Ксения попыталась прибегнуть к помощи алкоголя (в холодильнике оставалось немало водки) но быстро усвоила, что это ошибка. Опьянение не стабилизировало, а, напротив, разрушало состояние покоя и Ксюша, почувствовав, что после каждой рюмки все больше сползает к сентиментально-слезливому настроению, оставила это дело. Попробовала курить (где-то прочла, что никотин притупляет сексуальные фантазии), но запах сигаретного табака, хоть вроде и непохож на запах сигарного, вдруг привел к противоположному результату– стал возвращать ее в комнатку с низким потолком, мягким полумраком, в котором едва вырисовывалась старинная мебель, ковер, с изображением монастыря, разбросанной постели, к ласковым, сводящим с ума прикосновениям рук

любящего мужчины, вероятно, потерянного ею навсегда, но сейчас воспринимавшегося как соль на рану.

Пришлось прибегнуть к контраргументам – Ксения выставила на видные места предметы, напоминающие об Андрее, начиная с фотографии на телевизоре и до его чайной чашки на кухонном столе (большую часть его вещей, включая форменную одежду его родители увезли с собой)… В сочетании со снотворным это еще как-то помогало.

Когда голод все же вынудил ее открыть дверь на очередной, наиболее настойчивый звонок, Ксюша увидела за порогом своих подруг. Обе долго разглядывали ее, словно не узнавая.

– Одни глаза остались, – отметила Ольга. – Не у тебя ли наши придурки?

Когда до Ксении дошло, что объектом их забот была вовсе не она, а собственные, вероятно, загулявшие, мужья, она с трудом разлепила склеившиеся губы:

– Я никому не открывала.

– Так к тебе, уже не первый раз приезжают, чтобы помочь переехать. Наверное, сегодня снова будут. Грузовичок, такой, маленький, как иностранный…

– Газель, – подсказала более осведомленная в технике Ольга, бегло, как будто с недоверием, продолжая осматривать помещение.

Ксюша поняла, что подруг, даже таких условных, как эти, у нее больше не будет, поскольку она представляет теперь для окружающих реальную опасность. Молодая, красивая, свободная…у кого из мужиков от мыслей о ней что-нибудь не шевельнется. В определенном месте.

Игорь и Толик, как на грех, нарисовались тут же – принесла нелегкая. Оба навеселе, в гражданской одежде…

– Ну, ты даешь, однако. Мы уж думали, не случилось ли чего? – громогласно и некстати сияя радостной улыбкой, обратился к ней Игорь, протиснувшись между, выпятившими груди, патрульными.

– Ничего я не даю, – тихо, но выразительно продекламировала Ксения.

Не спрашивая разрешения, приятели прошли на кухню, устроились у стола.

– Ну, ты что…не в монастырь же, – продолжал неугомонный Игорь, скользнув взглядом по фигуре Ксюши. – Каждый из нас может…

Она стояла в дверях кухни, закутавшись в черную длинную шаль, чуть не до пят, исхудавшая, чуть живая на фоне крепких щекастых девиц, их жен, и никак не подходила на роль соблазнительницы. Такая фантазия в эту минуту могла родиться только в опьяненном мозгу, или воспроизвестись, как навязчивая идея маньяка.

– А чего это вы сюда явились? – не выдержала Катерина. – Кабак это вам, что ли?

Выражение лица Ольги соответствовало настроению подруги.

– Ну, мы, это…, – Толик поднял над столом полиэтиленовый цветной пакет, вероятно, с провизией. – Помянуть…ведь друг же… Правильно Игорь сказал, каждый из нас может оказаться на его месте.

– Какие поминки?! – возмутилась уже Ольга. – До сорокового дня еще неделя!

– Да нам то что, какой день, – отмахнулся Толик. – Она же сидит здесь…ни крошки во рту…одна кожа и осталась и, потом

нас командор прислал!

– Да! – спохватился Игорь. – Справиться о состоянии и помочь с переездом. Скоро телега придет.

– Да пусть пьют, – усталым голосом решила Ксюша. – Только я не буду. Съем если бутербродик… Возьмите водку там, в холодильнике… Садитесь девочки с ними.

Приятели быстро организовали застолье, безошибочно ориентируясь в шкафах и ящиках кухонного гарнитура (словно и в самом деле были здесь завсегдатаями, подлый народ!).

Подруги, со свирепыми лицами присели рядом с мужчинами, не дожидаясь их приглашения. Все, кроме Ксюши, выпили.

Сама хозяйка, прожевав бутерброд и запив его холодным

несладким чаем, задумчиво уставилась на Игоря.

– А монастырь, это мысль хорошая… Никого бы не видеть…

«Особенно вас» вслух не прозвучало, но явственно повисло в воздухе.

За окном заурчал и замолк мотор автомобиля, а через минуту в дверь позвонили.

– Ну вот, – торжественно объявил Игорь. – Это за тобой.

Ксения открыла дверь. Двое молодых матросиков за порогом объявили о готовности к погрузке вещей. Она кивнула головой и открыла дверь пошире. Вещей было не много. Из мебели – шкаф, кровать и два стола со стульями… Уже через полчаса она обвела взглядом жилище, к которому почему-то не испытала той ностальгии, которую мы, на фоне воспоминаний о пережитых здесь горестях и радостях, переживаем, когда снимаемся с насиженного места. Может быть, потому что радостей было немного? Или вообще не было? Но по чьей вине?… Ощущалась лишь какая-то пустота, размером с освободившуюся от знакомых предметов комнату.