Прокурор искусно заставил ее воспроизвести диалог с Майклом Джорданом в баре, включая замечание о рождественских подарках.

– Кому вы собирались дарить подарки?

– Протестую! – Стэнли вскочил на ноги, кипя негодованием. – Список рождественских покупок не имеет отношения к делу об убийстве!

– Ваша честь, я пытаюсь дать характеристику свидетельницы, – парировал прокурор.

– Протест отклоняется, – изрек судья. – Продолжайте, мисс Грант.

– У меня нет семьи, – объяснила Конни, – но я думала купить подарки друзьям. – Она перечислила несколько имен, последним назвав Стива Клуни. – А еще я училась на заочных подготовительных курсах.

– Работая официанткой, вы успевали учиться? – уточнил Роббинс.

– Мне всегда хотелось чего-то добиться в этой жизни. Стыдно признаться, я даже школы не закончила, но впоследствии экстерном сдала экзамены за старшие классы. Сейчас я учусь в колледже и работаю. Мне приходится работать, потому что, когда я решила выступить свидетельницей на первом процессе Саверо, я потратила все свои сбережения.

– Протестую! То, что произошло после пятнадцатого декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года, не имеет отношения к делу. – Стэнли буквально подбросило со своего места.

– Ваша честь, – проговорил прокурор, – я пытаюсь показать, на какие жертвы пошла эта молодая женщина ради того, чтобы помочь правосудию.

– Протест отклоняется!

Роббинс дошел уже до заключительного эпизода.

– Присутствует ли в зале человек, вошедший в ресторан «Афродита» пятнадцатого декабря тысяча девятьсот шестьдесят пятого года?

– Да!

– Будьте добры указать на него.

Конни наставила палец точнехонько на обвиняемого.

– Вот он! Макс Саверо!

Конни уже знала: момент, когда свидетель называет подсудимого по имени, всегда исполнен драматизма, однако, взглянув в сторону защиты, она испытала потрясение иного рода.

Позади Макса, среди людей Корффа, сидел угрюмый верзила в черном пиджаке и белой рубашке. Длинные сальные волосы висели безжизненными лохмами. На левой щеке алели пять царапин. Когда незнакомец отбросил волосы со лба, блеснула золотая серьга в форме кольца. Не этот ли человек на нее напал и пытался ее убить?..

Конни не сводила с него глаз. Тем временем Ник возвратился к столу обвинителя и зашуршал бумагами.

– Ваша честь, – прозвучал его голос, – у меня есть еще вопросы к свидетельнице. Но может быть, на сегодня хватит?

Судья Фултон сверился с часами и кивнул. Послышался удар молоточка.

– Объявляется перерыв! Заседание продолжится завтра в девять утра.

Народ понемногу разбредался; Конни не отрывала взгляда от человека в черном. Он ли это? Или опять воображение разыгралось? Двое офицеров Федерального управления дожидались у двери, чтобы препроводить свидетельницу в изоляционный дом, но она опрометью бросилась к столу обвинения и схватила Роббинса за руку.

Она знала, что прокурор не вправе общаться с ней, пока присяжные в зале, чтобы не создалось впечатление сговора. Однако выбирать не приходилось.

– Я его видела! Того типа, что на меня напал!

– Он здесь?

Конни обернулась к столу Корффа, но незнакомец уже исчез.

– Он вон там сидел! За Максом Саверо.

Словно завороженный, Ник глядел в удивительные синие глаза, мечтая тут же, на месте, заключить ее в объятия и осыпать поцелуями. Когда весь этот кошмар закончится, он ее не отпустит. Без Конни жизнь его пуста и беспросветна...

– Как ты его узнала?

– Царапины на щеке, серьга... Я не уверена на все сто, что это и вправду он. У кого хватит дерзости явиться сюда и усесться прямо за Саверо?

– Я знаю, о ком она говорит, – заметила Аделина, слышавшая разговор. – Это один из следователей Корффа, его зовут Джеймс Мэтсон.

– Следователь! – возликовал стоявший тут же Дан. – Ну конечно!

– Что такое? – переспросила Конни.

– Большинство следователей имеют разрешение на ношение оружия. Ну, вроде как частные детективы. Они свободно заходят в здание суда, в наши офисы, в полицейские участки, даже в тюрьмы. Этот тип имеет доступ к любой информации, и никого не насторожит то, что он вооружен. – Дан оглянулся на Ника. – Надо его задержать и допросить!

– Значит, мне уже ничего не угрожает? – Конни умоляюще глядела на Роббинса. – Мне не надо возвращаться в изоляционный дом?

– Прости, Конни... – Никогда еще Ника не влекло к ней так! – Тебе придется пойти с ребятами из управления.

Разочарование отразилось в ее взгляде.

– О’кей. Я понимаю.

– Не грустите, – улыбнулась Аделина. – Завтра все кончится.

На следующее утро процесс возобновился. Конни не сводила глаз с Роббинса, человека, которому она подарила свое сердце, который стал ее судьбой.

Очень может быть, что сегодня она говорит с ним в последний раз... Она покинет трибуну свидетельницы, и ее тут же умчат куда-то согласно предписаниям программы, дадут новое имя... Она никогда больше не увидит Ника, никогда его не поцелует, никогда к нему не прикоснется! Никогда уже не лежать им рядом, слушая, как бьются в унисон их сердца.

Конни медленно шла через зал, зная, что каждый шаг приближает ее к зияющей пустоте бессмысленного будущего, и тут слева послышался свистящий шепот. Кто-то назвал ее имя.

Да, окликнувшая ее женщина постарела, но как не узнать пухлые губы, вечно кривящиеся в издевательской ухмылке?.. Откуда она взялась? Нет, воображение тут ни при чем, мегера из прошлого, и правда, здесь, в зале суда. Ее руки покоились на коленях: руки, что много лет назад впивались в запястья Конни, рвали ее волосы. С этих губ слетали гнусные обвинения – дескать, девчонка пытается соблазнить ее мужа, своего приемного отца. «Я видела, как ты выставляла перед ним свои титьки!»

Нет, сказала Конни про себя. Неправда. Я его ненавижу! От него разило.

Приемный папочка сидел тут же, рядом с женой. Грязные темные волосы стали грязно-серыми, морщины на лице углубились, глаза невыразительные, словно у гремучей змеи. Он посмотрел на Конни и облизнулся. Каждое слово этого человека навеки врезалось в память...

«Не могу допустить, чтобы малышка Конни говорила такие нехорошие слова. Ай-ай-ай! Значит, от меня разит?» Он медленно расстегнул пряжку на поясе, и гладкий кожаный ремень мелькнул перед глазами. А пальцы женщины, словно острые когти, все крепче впивались девочке в руку...

Конни подалась назад. Но сзади раздался еще один приглушенный голос.

– Привет, детка!

Жирная, дебелая тетеха! Маленькие поросячьи глазки теряются в складках кожи. Она помахала похожими на сосиски пальцами и улыбнулась крохотным ротиком. Тем самым ротиком, что некогда лгал полиции, уверяя, что это Конни хранит наркотики, а вовсе не ее собственная, ни в чем не повинная лапочка дочка!

Конни заставила-таки себя идти вперед. Скамья судьи и трибуна свидетелей терялись где-то в тумане.

А вот в этом ряду восседает приемный папочка по прозвищу Святоша: настоящее его имя, понятно, звучало иначе. Когда Конни сбежала из дома, ее поймали и вернули к Святоше, ведь все считали его кристальной души человеком. Каждую ночь он застегивал на девочке наручники и приковывал ее к постели. Если снова сбежит, то отправится в тюрьму. «А мы ведь этого не хотим, верно, Конни? Ты должна научиться покорности. Ради Господа нашего».

Святошу Конни ненавидела больше других. Каждую ночь, защелкивая наручники, он обещал, что в последний раз. Но каждый день находился новый повод для наказания подопечной. «Какая ты сегодня растрепанная, Конни. Просто позор! Ты знаешь, что за это бывает?..»

Ей отчаянно захотелось убежать. Как прежде она убегала от своих мучителей. Спотыкаясь на каждом шагу, Конни переступила за деревянную ограду, разделяющую зал на две половины. Эти мерзавцы из далекого прошлого пришли сюда, чтобы обвинить ее во всех смертных грехах. Вот и сюрприз, обещанный Стэнли Корффом! Адвокат уверял, что, после того как он закончит ее допрашивать, Конни никто не поверит. Корфф был прав...