«Ну-ну, — безразлично отозвался Таттер. — Может быть. Я — это я. Какой уродился, такой и получился».

Машина летела вперед, то погружаясь в тень утесов, то выныривая навстречу слепяще-прохладным лучам Пфитца. Вскоре поднебесные пики Гаспарда остались за кормой, и за чередой террас, нисходящих оползневыми обрывами, открылось наконец слегка холмистое пространство прерии, сплошь поросшей жесткими суховатыми травами, хотя местами здесь росли одинокие деревья-часовые. Черными пятнами, на большом расстоянии одно от другого, из почвы вздымались обнажения крошащейся породы.

Через некоторое время Таттер сообщил, что они уже летели над пастбищами его ранчо. Еще через несколько минут автолет опустился на землю перед окруженным дюжиной величественных тисов старым фермерским домом, сложенным из камня и бревен.

Таттер выпрыгнул из машины; за ним последовали, не столь торопливо, Мирон и Малуф. Все трое стояли, разглядывая старый дом. «Удивительное дело! — заметил Мирон. — Я ожидал увидеть гораздо более скромное жилище».

Таттер усмехнулся: «Мне и этого хватает. Здесь достаточно свободного места, и никто не шумит — только ветер воет в щелях».

«Вы живете один?» — спросил Мирон.

«Здесь — по сути дела один. Скотный двор и огороды гораздо дальше, за Ирфельским лесом. Там я содержу двадцать восемь визглянок, они работают на ферме и патрулируют ограду. Раз в неделю молодая женщина приходит, чтобы меня подстричь и побрить — ну и чтобы выполнить другие обязанности, сами понимаете. А все остальное время я один и могу без помех заниматься своими делами».

«И в чем заключаются ваши дела?» — поинтересовался Малуф.

«Дел у меня предостаточно. Главным образом я продаю мясо, шкуры и зерно рыбакам из селений на восточном берегу. Но заходите на минуту-другую, взгляните, как я живу! Я покажу вам вещи гораздо удивительнее старого фермерского дома!»

Мирон и Малуф переглянулись. Пожав плечами, они прошли вслед за Таттером через парадный вход в просторное помещение со стенами, обшитыми лакированными панелями каменного кедра. На полу лежала пара толстых ковров в черную, белую и серую полоску; длинный стол, диван и пара небольших табуретов из черного венга были расставлены, по-видимому, согласно каким-то правилам домашнего этикета. На стенах висели портреты представителей семьи Панселиных, написанные маслом на досках из венга.

Малуф прошелся вдоль стены, рассматривая продолговатые бледные лица, смотревшие с портретов тревожными черными глазами. «Любопытные картины! — сказал Малуф, повернувшись к Таттеру. — Вы этим хотели нас удивить?»

«О нет! Я имел в виду кое-что другое — сами увидите».

«Нам еще далеко лететь, — возразил Малуф. — Думаю, что мы провели здесь достаточно времени».

«Зачем так спешить? — гостеприимно развел руками Таттер. — Вы еще ничего не видели!»

«Если вы приготовили какой-то сюрприз — что бы это ни было — покажите нам это сразу. Мы на самом деле торопимся».

«Да! — поразмыслив пару секунд, ответил Таттер. — «Сюрприз» — подходящее слово. В любом случае, вам не помешало бы чем-нибудь закусить. Стыдно принимать гостей с пустыми руками».

Таттер покинул помещение почти бегом; через минуту он вернулся с подносом и поставил его на стол: «Наше традиционное печенье с тмином. И особый степной чай, заваренный в чайнике Панселина. Мне он нравится». Таттер налил чай в две кружки и протянул одну Мирону, а другую — Малуфу: «Было бы интересно знать, чтó вы думаете об этом напитке».

Малуф приподнял кружку и понюхал исходящий из нее пар. Брови капитана взметнулись, он поставил кружку на поднос.

Таттер внимательно следил за ним: «Так чтó вы думаете?»

«Слишком крепкое варево. Если кто-нибудь — даже вы — способен это пить, для меня это действительно оказалось бы сюрпризом».

«Но хотя бы попробуйте! — настаивал Таттер. — И вы тоже, Мирон! Вот увидите, вы никогда такого не пили, вам этот чай будет по вкусу».

«Боюсь, у меня от него заболит голова», — не уступал капитан.

«Один глоточек!» — не унимался Таттер.

«Нет, спасибо».

Мирон тоже опустил кружку: «Я придерживаюсь того же мнения».

Малуф повернулся к выходной двери: «А теперь…»

Таттер поднял руку: «Помните, я говорил про шлемы арктов?»

«Вы упомянули о том, что они высоко ценятся».

«Так оно и есть, это драгоценные трофеи! — подскочив к стенному шкафу, Таттер распахнул его дверцы. — Смотрите сами!»

Шесть высоких шлемов настороженно смотрели на тех, кто потревожил их покой, темными глазницами по бокам носовых прорезей, напоминавших ноздри. «Перед вами — мои сокровища! — провозгласил Таттер. — Красота! Чем не сюрприз? Но это еще не все!» Таттер сделал шаг вперед и поднял с полки один из шлемов: «Взгляните! Какая тщательная отделка рельефа — ни щербинки, ни задоринки!» Поставив шлем на стол, он снова повернулся к полкам: «Симметрией нельзя пренебрегать!» Протянув руку к полке, он обернулся через плечо: «Красота существует во многих обличьях! Она повсюду! Жизнь полна красоты; иные считают, что жизнь — сама по себе красота! Другие утверждают, что угасание жизни — так же, как последние мгновения солнечного заката — кульминация всего опыта кратковременного бытия. Парадокс? Вполне может быть — мне до сих пор не удалось разобраться в этой головоломке».

Таттер покачал головой, словно в замешательстве. Вытянув руку, он пошарил в темном углу шкафа и достал голубовато-серебристый лучемет. Фермер повернулся к гостям — его лицо оскалилось, как маска театрального злодея: «Вопросы жизни и смерти, однако, теперь не имеют значения, потому что мне нужен ваш автолет».

Малуф ждал этого момента с оружием в руке. Капитан успел выстрелить прежде, чем Таттер прицелился. Разбойник даже не вскрикнул — он медленно опустился на колени и растянулся ничком на полу.

Мирон подошел ближе и взглянул на тело сверху: «Трудно сожалеть о Таттере».

Капитан Малуф отвернулся: «Пойдем, нам пора. Пусть Таттер разгадывает тайны жизни и смерти в привычном одиночестве».

«Подождите! — воскликнул Мирон. — Нельзя же оставлять эти шлемы!»

«Почему?»

«Если мы оставим их здесь и уйдем, их приберет к рукам первая попавшаяся банда головорезов, заглянувших в окно».

«Пожалуй. Займемся шлемами».

Они перенесли шлемы арктов в багажник автолета, забрались в машину и вылетели на восток, догоняя свою тень в умиротворенном зареве вечернего солнца. Через некоторое время они пронеслись над унылым скалистым берегом Эолийского океана — внизу уже блестел морщинистый морской простор. Еще шестьсот пятьдесят километров пролетела их машина, прежде чем они приземлились на квадратной каменной площадке приземистой крепостной башни Фарисей-города. Выгрузив мешки и ящики, они направились в трапезную и подкрепились жареной рыбой с овсяными лепешками. Вернувшись к автолету, они сразу покинули Фарисей-город и полетели обратно тем же путем: над океаном и над Лилианхской прерией, на этот раз догоняя последние лучи заходящего солнца.

Мирон и Малуф молчали, погруженные в невеселые мысли. На этот раз они не повернули в сторону утесов Гаспарда — оставив степь позади, машина скользила над огромной неразборчиво-черной массой Великого Шинарского леса. Мирон смотрел вниз — неужели во всем этом лесу не было ни одного огонька? Он видел только глубокую тьму и отвернулся: «Не хотел бы я сделать вынужденную посадку в этом лесу — особенно теперь».

«Разделяю твои опасения, — отозвался Малуф. — Я хочу побыстрее добраться до Камбрии, подняться в рубку «Гликки» и попрощаться с этим гнетущим миром».

«Я тоже».

Они снова замолчали. В конце концов Малуф поднял глаза к небу, где уже ярко горели звезды: «Где-то там наш следующий порт — Коро-Коро на Флютере. Это спокойное, даже безмятежное место, там роскошные виды. Нам всем не мешало бы передохнуть, а для этого лучше места не найти, чем Коро-Коро».

«Кое-кто опять начнет жаловаться».

«В Коро-Коро закончится первый этап нашего маршрута. После этого мы полетим в Какс на Бленкинсопе. Паломники не всегда ведут себя разумно; для того, чтобы их успокоить, придется проявить твердость — по возможности, в самой тактичной форме. Но я настроен оптимистично — подозреваю, что мы добьемся своего и благополучно доставим их в Какс. Ага! На горизонте уже появились огни Камбрии!»