За железнодорожным мостом Петр Тимофеевич оживился и с гордостью произнес:

— А вот это, — он широко развел руки, охватывая обе стороны улицы, — наш завод «Электросила».

Дом, в котором жили Яковлевы, был сразу же за заводом, и, проехав еще немного, машины остановились у подъезда.

Началась суета с перетаскиванием чемоданов в лифт, а Кайо с Иунэут встали в сторонке — им ничего не позволяли делать — и так стояли, пока к ним не подошел Петр Тимофеевич.

— Теперь прошу в дом.

Елена Федоровна подошла, взяла под руку Иунэут и повела за собой.

Лифт мягко поднялся на пятый этаж. Входная дверь была широко распахнута. В глубине квартиры играла музыка.

Кайо догнал жену, прошел вместе с ней в прихожую, разделся.

— Идите сюда, — позвала Елена Федоровна, провела через большую комнату с накрытым столом и отворила дверь в другую. — Вот это ваша комната. Здесь и будете жить.

Дверь закрылась, и Кайо с Иунэут остались одни. Они обменялись взглядами, и вдруг Кайо почувствовал такую усталость, словно только что вернулся из стада в беспокойную летнюю пору, когда олени ищут спасения от комариных туч и оводов.

Он тяжело опустился на стул.

Перед ним стояла притихшая Иунэут.

— Будем здесь жить? — робко спросила она.

— Что же делать? — развел руками Кайо. — Уехать в гостиницу сейчас невозможно.

— Хорошо, — покорно произнесла Иунэут. — Будем жить здесь. Только очень трудно мне будет.

— Ну почему? — бодро спросил Кайо.

— Непривычно все, — вздохнула Иунэут. — Я все время боюсь сделать что-нибудь не так. Вдруг покажусь смешной.

— Ты это брось, — строго сказал Кайо. — Если что-то им не понравится — и уехать недолго. Вот что тебе скажу: конечно, промахов делать не надо, но если они умные люди, так должны понимать, что приехали мы не из Парижа… Я бы посмотрел, как бы они вели себя в тундре. Уверен, что Елене Федоровне ни за что не поставить яранги, даром что такая здоровая, не говоря о том, чтобы сшить торбаза или кухлянку. Небось все в ателье шьет… Так что ты не теряйся перед ними — держись достойно!

— Да я и так стараюсь, — с тяжким вздохом произнесла Иунэут, и острое чувство жалости шевельнулось в душе Кайо.

— Ничего, и не такое переживали, — подбодрил Кайо жену. — Давай лучше переоденемся в чистое, чтоб не ударить в грязь лицом.

Проводив в другую комнату молодых, Петр Тимофеевич напустился на жену:

— Я же говорил тебе: потеплей, потеплей надо с ними! А ты разговариваешь с ней, будто она иностранная гостья. Нельзя так, она смущается от этого!

— Петенька, — Елена Федоровна переставила фужеры на столе. — Я так стараюсь, так стараюсь, уж и не знаю, как подойти к ним.

В комнату вошел Алексей.

Мать обрадованно кинулась к нему.

— Леша, милый…

— Подожди, мать, — остановил ее Петр Тимофеевич, — Алексей, есть серьезный разговор…

Но Петр Тимофеевич не знал, с какого конца зайти.

— Одним словом, можешь ты нам сказать, как надо обращаться с ними?

— С кем — с родителями или с Маюнной? — простодушно спросил Алексей.

— С Маюнной сам справишься… Вот с родителями ее, с Павлом Григорьевичем и Верой Ивановной, — пояснил Петр Тимофеевич.

— Нормально, — коротко ответил Алексей. — Люди они хорошие, добрые… Ну, что еще добавить? Грамотные, Павел Григорьевич в университете учился здесь, в Ленинграде.

— Да что ты говоришь! — всплеснула руками Елена Федоровна. — То-то я сразу заприметила, у него что-то есть такое. На У Тана похож.

— У Тан — тот с Бирмы родом, а Павел Григорьевич — чукча, арктический человек, — наставительно сказал Петр Тимофеевич. — Ну, задал ты нам задачку, сынок, — вздохнул Петр Тимофеевич. — Ты, Алеша, в случае чего, если мы что не так сделаем, — дай знать. Не опозориться бы перед ними.

Виталий Феофанович поправил очки и сказал:

— Да, я вот читал, что народ этот гордый и легко ранимый. Так что поосторожнее с ними…

— Ты, Виталий, не пугай нас цитатами! — сердито сказала Елена Федоровна. — Зовите лучше гостей к столу.

Петр Тимофеевич постучал в дверь и торжественно произнес:

— Дорогие гости, просим к столу.

Открылась дверь, и перед хозяевами предстали Кайо и Иунэут, принаряженные, аккуратно причесанные. А из другой двери вышли Алексей и Маюнна.

Маюнна была в белом платье, в том самом, в котором была на свадебном пиру в Улаке. Алексей в черном костюме и в красивом широком галстуке.

Виталий Феофанович не сдержался и громко крякнул.

— Пожалуйста, — сказала Елена Федоровна и подвела Иунэут к стулу. Посадив ее, она усадила рядом с ней Петра Тимофеевича, а сама уселась рядом с Кайо.

Завтрак длился так долго, что незаметно перешел в обед. После обеда хозяину пришла в голову мысль показать гостям город. Вызвали по телефону такси, посадили туда женщин и Алексея, а Петр Тимофеевич и Кайо сели в «запорожец» Виталия Феофановича.

На Сенной площади, которая уже называлась площадью Мира, как сообщил Виталий Феофанович тоном заправского экскурсовода, Кайо почувствовал волнение — здесь уже был тот Ленинград, который сохранился в его памяти.

Но когда машина вышла на Невский проспект, Кайо растерянно спросил:

— А где же трамвай?

— Какой трамвай? — удивленно отозвался Виталий Феофанович.

— Я хорошо помню, что по Невскому ходили трамваи. На пятом номере я ездил из общежития до Университетской набережной… И четверка здесь ходила, — растерянно бормотал Кайо, оглядывая ставший неузнаваемым проспект.

— Сколько помню себя — трамвая на Невском не было, — твердо заявил Виталий Феофанович.

— Нет, Павел Григорьевич прав, — вмешался Петр Тимофеевич. — До войны ходил. И после войны некоторое время. А сняли трамвайные пути, по-моему, когда праздновали двухсотпятидесятилетие Петербурга-Петрограда-Ленинграда… Ну что, не нравится такой Невский?

Трудно было разобраться в собственных чувствах. Кайо с таким нетерпением ожидал увидеть знакомую улицу…

— Красивее стал, — уклончиво ответил он.

Действительно, улица стала как бы шире, просторнее, а дома словно поднялись на несколько этажей выше. Гостиный двор сиял широкими витринами, и нескончаемый людской поток огибал его.

Виталий Феофанович обернулся и спросил:

— Куда дальше поедем?

— Павел Григорьевич, командуйте, — предложил Петр Тимофеевич.

— Если можно, я бы хотел, чтобы вы медленно проехали от Московского вокзала до университета, — попросил Кайо.

— Это можно, — ответил Виталий Феофанович и развернул машину.

Кайо снова увидел себя пареньком в ватнике и в мохнатой шапке-ушанке, шагавшим по Невскому проспекту. Сначала Кайо сел в трамвай и купил билет. Битком набитый вагон, проехав совсем немного, остановился, вошли новые люди и стали платить деньги. Кайо тоже еще раз заплатил. Он думал, что надо платить за каждый отрезок пути. В таком случае жалкий остаток денег мог быстро улетучиться, и Кайо решил, что пешком будет и дешевле и интереснее, так как в трамвае из-за множества пассажиров, закрывших спинами и мешками окна, ничего не было видно.

Спрыгнув с трамвая, Кайо увидел вдалеке коней. Они вздыбились над мостом. Кайо остановился, ожидая, что они вот-вот станут на ноги и поскачут по Невскому проспекту, распугивая людскую толпу. Только через некоторое время он догадался, что это скульптуры. Да и то после того, как разглядел голых мужчин, удерживающих коней. Их нагота в эту холодную морось выглядела неправдоподобной и снимала волшебство живого восприятия.

Переложив в другую руку фанерный чемодан, Кайо двинулся по Невскому, зная из рассказов спутников по поезду, что где-то там впереди есть большой мост, а за ним и университет, куда он держал путь.

Взойдя на Аничков мост, Кайо оглядел каждую конскую фигуру, дивясь мастерству скульптора, который сумел изобразить даже отдельные прожилки, проступающие сквозь толстую кожу. Напряжение мускулов было таким живым, что возле коней было тепло, и пар, исходивший от разгоряченных лошадиных тел, явственно доходил до озябшего Кайо.