Мужчина открыл дверь в комнату и пригласил Кайо войти.

Это была не та комната.

— Садитесь, — сказал мужчина. — Если я не ошибаюсь, вы с Чукотки?

— Да, — ответил Кайо.

— Наталья Кузьминична умерла семь лет назад, — сказал мужчина.

Холодом повеяло на Кайо от этих слов. Он некоторое время сидел, не зная, что сказать. Что говорят русские в таких случаях?

— Я очень жалею, — медленно произнес Кайо.

— Вы у нее учились?

Кайо молча кивнул и сказал:

— Я и тут учился, в Ленинграде, заходил сюда…

— Так я же вас знаю! — оживленно воскликнул мужчина. — Помните, может быть, племянника Натальи Кузьминичны — Гришу?

Так вот он какой стал, Гриша. Сразу и не узнать. Трудно поверить, что этот человек когда-то был молоденьким, худеньким застенчивым парнем, приглашавшим Кайо поработать на Кировском заводе подсобником.

— Столько лет прошло, — заметил Кайо.

— Да, больше четверти века, — согласился Гриша, — А я вот здесь еще живу. Женился, дети выросли. Сам работаю на том же заводе, инженер-технолог. Сегодня отдыхаю. А как вы живете?

— Так, — ответил Кайо. Он все еще думал о печальной новости, о смерти своей учительницы. — Скромно живем. Я ведь тогда уехал, не мог учиться дальше по болезни. Тоже женился, дочку выдал замуж за ленинградца, поэтому и приехал.

— Подождите, — Гриша поднялся, скрылся на некоторое время и вернулся со старым альбомом. — Вот здесь чукотские снимки Натальи Кузьминичны. Вы посмотрите, а я пока поставлю чайник.

Кайо листал альбом и видел старый Улак, которого уже давно нет: два ряда яранг на берегу моря, подставки из китовых костей, на которых сушились моржовые кожи, лежали нарты, байдары, вельботы. Вот здание старой школы. У окон, смотревших в сторону лагуны, группа учеников: маленькие ребятишки и девчата. Среди них — Наталья Кузьминична. Почему он решил, что она была старой женщиной? Вот здесь, на фотографии, она совсем молоденькая, она весело смеется, на ней белая косынка… А вот и сам Кайо. Он стоит в конце ряда. Вот яранга Рычыпа. У входа старик с трубкой. Чубук у трубки толстенный. Это собственное изобретение Рычыпа. В чубук старик закладывал стружки, которые постепенно пропитывались табачным соком, так что их потом можно было курить.

Гриша, которого, наверное, давно звали по имени и отчеству, внес чайник и быстро приготовил все к чаепитию.

— Покойная тетя очень любила рассматривать эти фотографии, — заметил он.

— Всего этого давно нет! — невольно вырвалось у Кайо.

— Да, — кивнул Гриша. — Наталья Кузьминична часто говорила: «Чукотка сейчас совсем не та». Пейте чай… Она любила чай… Крепкий, называла его чукотским.

Когда Кайо собрался уходить, Гриша сказал:

— Можете взять на память этот альбом.

Кайо стал отказываться.

— Послушайте меня, — сказал Гриша. — Наталья Кузьминична была так предана вашей родине, что мне было бы очень приятно сделать что-нибудь приятное для вас. Я возьму отсюда только несколько фотографий, где есть она, а остальные можете взять. И мне будет приятно, поверьте.

Кайо повертел в руках альбом. Снова перелистал. Отказываться дальше было бы просто глупо.

— Большое спасибо, — сказал он.

— Вам спасибо, — ответил Гриша. — Спасибо, что не забыли свою учительницу…

Он некоторое время помолчал.

— Я очень многим обязан ей. По существу, она мне заменила мать, а потом была бабушкой и воспитательницей, нянькой моим детям.

— Она была настоящая ленинградка, — сказал Кайо.

Гриша кивнул.

Кайо вышел на улицу. Сияло солнце. Вокруг кипела жизнь, проносились автомашины, звенели трамваи. И все это пронизывало воспоминание об учительнице, заронившей в душу Кайо любовь к этому городу.

Крепко прижимая к себе старый, в плюшевом переплете альбом, Кайо спустился в прохладное подземелье метро.

Из глубины квартиры слышалась песня:

Кайо нашел Иунэут на кухне. Она мыла посуду и пела. Лицо у нее было довольное, совсем не такое, как вчера. В цветастом халатике у нее был такой вид, словно она всю жизнь жила в городской ленинградской квартире и мыла посуду горячей водой, беспрерывно текущей из крана.

Заметив мужа, Иунэут засмущалась и перестала петь.

— Вот ты и пришел! — сказала она по-чукотски.

— Гулял по городу, — отозвался Кайо. — А где все люди?

— Пошли по магазинам. А я вызвалась убрать в квартире. Это так интересно!

— Что тут может быть интересного? — полюбопытствовал Кайо.

— Много! — ответила Иунэут. — Пылесос! Гудит как пурга, называется «буран». Пол натерла. Мазью, как вазелином. Видишь, как блестит?

В бытность студентом, он тоже натирал полы в общежитии. Но это делалось ногами, и работа эта была довольно тяжелой и нудной.

— А мыть посуду — одно удовольствие, — продолжала Иунэут.

Кайо снял ботинки, нашел большие разношенные шлепанцы и обследовал квартиру. Иунэут постаралась на совесть. Нигде ни пылинки. Пол матово блестел, и войлочные подошвы скользили по нему, как по льду.

— Хочешь чаю? — спросила из кухни Иунэут.

— Хочу, — ответил Кайо.

Он сел на табуретку и устало вытянул ноги под столом.

Иунэут налила чай, пододвинула мужу вазу с вареньем и достала из холодильника вчерашний торт.

— Устал ходить? — сочувственно спросила Иунэут.

— Нет, не устал, — ответил Кайо. — В метро ехал. Заходил к старой учительнице. Помнишь, я о ней тебе рассказывал?

— Которая учила английскому?.. Как она тебя встретила?

— Умерла она, — вздохнул Кайо. — Семь лет назад… Родственник ее альбом мне подарил. Вот, погляди.

Иунэут пристально разглядывала фотографии, вздыхала, иногда спрашивала.

Кайо смотрел на жену. Кажется, его опасения, что Иунэут будет чувствовать себя неловко в новом, пока еще чужом доме, были напрасны. Она держалась, как настоящая хозяйка, уверенно, с достоинством.

Ему нравилось смотреть на Иунэут, и он подумал, что она, как и он сам (поспешил он тут же заметить про себя), еще совсем молодая и выглядит гораздо моложе своих лет. А здесь, в городе, она выглядела еще моложе. Неужто кэркэр[28] так старит? Конечно, тундровое хозяйство — это не кухня с белыми кафельными стенами, с газовой плитой, да такой, что даже есть градусник и стеклянное окошечко, чтобы видеть, как печется пирог, с горячей водой и всякими приспособлениями. Половину бы всего этого в жилище оленевода, чтобы он тоже жил по-современному, по-человечески в своей тундре. Наверное, это не так уж сложно, если созданы хорошие домики для дрейфующих станций, для антарктических зимовщиков…

— Хотела бы, чтобы в тундре было, как здесь? — спросил Кайо, чувствуя что-то вроде ревности оттого, что Иунэут здесь нравилось.

— Разве это возможно? — с сомнением покачала головой Иунэут.

— А почему нет? — возразил Кайо. — Надо только как следует взяться.

Он пил чай и думал, что, может быть, он и сам виноват, что в тундре еще не все так хорошо. Ничего не просил, не требовал, не предлагал, всем был доволен. Даже иной раз подавляя желания, старался, чтобы их было как можно меньше, следуя где-то вычитанному философскому учению о счастливом человеке как о человеке с минимумом желаний.

Что значит «минимум желаний»? Это у животного самый минимум, и то не у всякого! Выходит, Кайо, не сознавая того сам, пятился назад, считая себя в то же время современным человеком?

— Вот вернемся домой и возьмемся за дело как следует! — уверенно сказал Кайо, ставя вверх дном выпитую до дна чашку. — У нас теперь есть молодая подмога — Маюнна и Алексей. Уж они-то не захотят жить в яранге!

— Не только в яранге, но даже и в Улаке им не захочется жить, — сказала Иунэут.

— Это почему?