— Вездеход-то, в общем, не новый, — признался Тутын, — а списанный. Он нам передан в порядке шефской помощи от морского порта. Я поглядел: восстановить можно.

Пили долго. Оле не раз ходил в магазин за вином. Шампанского не оказалось, пришлось брать дорогой и страшно противный напиток «Абу Симбел» — египетский бальзам. Его рекомендовалось употреблять в смеси с другими напитками. Смешивать экзотический напиток было не с чем. Пили так, закусывая яблоками.

На следующее утро Оле встал с головной болью. Но он уже знал, как бороться с этим недугом. Пить с утра «Абу Симбел» было мучением. Голова, правда, через некоторое время прояснилась.

К тому времени, когда Зину с ребенком выписали, Оле привык к выпивке. Шампанское не переводилось у него в номере.

Пока ждали вертолет в зале ожидания аэропорта, Зина с удивлением разглядывала мужа.

— У тебя красные глаза. Ты устал?

— Устал тебя ждать.

— От тебя пахнет…

— Это от радости… И мне хорошо.

— Не наклоняйся так близко над ребенком.

Это обидело Оле. Он отошел в сторону и встретил Тутына. Он летел в совхоз за подмогой.

— Одному опасно пускаться в путь на таком вездеходе, — сказал Тутын и предложил шампанского, которое продавалось в аэропортовском буфете.

Может быть, если бы Зина не отогнала Оле от ребенка, он не стал бы пить в тот день… Но Зина уже была другой, немного чужой. Во всяком случае, она теперь принадлежала ребенку больше, чем мужу.

В селе молодую семью встретили тепло, засыпали подарками. Николай и Зина весь вечер разбирали их. Одного постельного белья и пеленок хватило бы еще на троих ребятишек.

Дни шли за днями.

Ребенок рос, и Оле не чаял души в этом маленьком комочке жизни. Он даже бросил курить, потому что, как сказала Зина, табачный дым вреден ребенку. А вино пил только по большим праздникам, и то умеренно.

Сначала Оле наотрез отказался отдавать ребенка в ясли. Но Зине надо было выходить на работу. Оле просил отпуск у директора совхоза, но получил отказ: оказалось, что, ожидая жену из роддома, он и так использовал полагающийся отпуск. После работы Оле сломя голову бежал в ясли, брал дочь и нес в пошивочную мастерскую, чтобы мать покормила. Потом уходил домой и возился с ребенком до прихода матери.

Так продолжалось года два.

Девочка развивалась быстро, возможно от частого общения с отцом, который разговаривал с ней как со взрослым человеком. Надя росла упрямой, своевольной, но не капризной.

С годами взаимная привязанность отца и дочери усиливалась. Зато между Оле и Зиной усиливались отчуждение, холодность. Поначалу Зина ревновала и даже устраивала сцены мужу из-за дочери, а потом вроде бы успокоилась. Она была свободна от домашних забот и часто по вечерам уходила.

Возвращалась поздно, иногда навеселе.

Надя обычно в это время спала, а Оле лежал с открытыми глазами и молчал.

Для самого Оле горьким и удивительным было то, что он, несмотря на внутреннее сопротивление, вдруг обнаружил массу недостатков у Зины. Нежная, желанная, немного таинственная девушка исчезла, растворилась, будто ушла в туман вверх по ручью, в тундровые холмы. Он боролся с этими мыслями, не раз принимал решение начать заново жить, преувеличенно внимательно и дружелюбно разговаривал с женой, но в душе все равно было пусто, холодно и противно от сознания фальши.

Оле аккуратно «отмечал субботы», опохмелялся на следующий день и все воскресенье лежал в постели, приходя в себя.

Теперь Оле с радостью уезжал в тундру. Там легче и просторнее, но, главное, там меньше соблазна пить вино. Но и там, вдали от берега, не было настоящего спокойствия: не хватало дочери. Как-то Оле высказал пожелание взять Надю на летовку в тундру.

— Что она не видела там, в грязной яранге! — резко возразила Зина. — Ни умыться как следует, ни сходить в баню…

Оле посмотрел осуждающе на жену и сказал:

— Ты рассуждаешь, как офтальмолог!

Зина не поняла, что он имел в виду, и сильно обиделась.

А Оле тем временем думал: почему свои же иногда так плохо говорят про тундру? Почему раньше человек выживал в этих антисанитарных условиях, ребенок вырастал здоровым и сильным в яранге, а в деревянном доме он часто выглядит хилым и мало приспособлен к жизни по сравнению с его тундровым сверстником?

Оле и Зина все больше отдалялись друг от друга.

Как-то приехал Оле из тундры, а Зина с особой обидой бросила дочери:

— Вот он, твой отец! Все уши прожужжала, все глаза проглядела: где мой папа?

А сама ушла, хлопнув дверью.

— Она пошла к Арону, — сказала Надежда. — Пусть идет.

Маленькая девочка, что она знала о жизни и любви? А сам Оле? Что он видел?

Оле стало жаль себя так, что он не выдержал и отправился в магазин. Как прибывшему из тундры, ему разрешалось купить несколько бутылок.

Поздним вечером с работы пришла Зина. Оле, бесчувственный, лежал в постели, а рядом тихо плакала Надежда.

Зина собрала вещи, взяла малышку и навсегда ушла из домика.

Оле пил без перерыва.

Раз, в минуту просветления, он пошел к Арону Кале, но здоровый и сильный эскимос, чемпион района по самбо, вышвырнул его в сугроб.

Утром сознание возвращалось вместе с долгим зимним рассветом. Но Оле не хотел просыпаться, возвращаться в действительность, полную, как ему казалось, укоризненных взглядов, невысказанных упреков и жгучего стыда. Вот так бы умереть, остаться навсегда в спасительном мраке. Иногда неожиданно уходил сон и в голову лезли беспокойные мысли, страхи. С рассветом становилось еще страшнее. Остаться бы в ночи, в темноте.

И тут приходила мысль об уходе из жизни. В тот раз, когда она впервые посетила Оле, он как-то даже печально обрадовался ей как спасительнице, избавительнице от мучительных угрызений совести. Всего-то делов: выйти в тамбур, снять со стены карабин… И только возникшее тут же воспоминание о Надежде, как слепящий свет молнии, отогнало мысль о смерти. Как же она? Как она пойдет за гробом, такая маленькая и жалкая в непонятном и неутешном горе?.. Как она потом будет приходить на его могилу, к покосившемуся фанерному обелиску?.. А может, вовсе не будет приходить и даже за гробом не пойдет. Сказал же директор совхоза Владимир Иванович: «Ты становишься пьяницей, алкашом, Оле… Не мне судить твою семейную жизнь, но, кажется, и ты виноват в том, что она у тебя не удалась».

О, сколько раз Оле давал себе клятву больше не пить! Иногда удавалось продержаться больше месяца, но потом все снова начиналось. Спасаясь от гнетущего одиночества, он пробовал жить у родителей. Они не видели ничего предосудительного в поведении сына, только раз мать попросила: «Ты уж не пей так, чтобы валяться на воле. Собаки съели твои новые торбаза…»

Надя пряталась, когда видела его выпившим.

Это было невозможно пережить, и Оле, собрав в себе остатки воли, останавливался. Тогда в домике начинался маленький праздник: Надя целые дни проводила с отцом.

Год шел за годом. Надя пошла в школу. За это время Оле раза три пытался жениться, но, в общем, ему нравилось жить одному: никто не попрекал, не устраивал сцен. А главное — из-за Нади.

Оле работал на забое оленей невдалеке от районного центра. От рассвета дотемна — в крови, на холоде. На забойную площадку часто приходили любители оленьих языков и камуса — шкур с ноги оленя.

Явился и старый знакомый Оле — глазной врач Ксенофонт Матвеевич Пуддер. Он предъявил путевку от районного отделения общества «Знание» на чтение лекций «Берегите глаза — зеркало души человека».

Лекцию слушали в палатке после работы, потом поели свежего мяса и, разумеется, выпили. Оле, превозмогая неприятное чувство, преподнес Пуддеру десятка полтора языков. Глазной врач смущенно улыбнулся и спросил:

— Как дочка?

— Растет.

— Учится?

— Во второй класс пошла.

— Да, — вздохнул Пуддер и заметил: — Время неотвратимо течет… А моя дочь уже кончает десятый класс. И музыкальную, и общеобразовательную школу. Хотелось бы сделать ей подарок — жакет из камуса. Это теперь так модно…