Пуддер огляделся в палатке.

— Вам ведь иногда не мешает согреться…

Оле понял, в чем дело. Он подозвал Семена Кикиру, который брал все, что дают.

Глазной врач долго тряс ему руку и ушел довольный.

— Передайте привет вашей супруге и дочери.

В общем-то, камус все равно пропадет. Его сгноят на районном кожевенном заводе. Уже приходила директриса, полная, важная женщина, сквозь золотые зубы поговорила с забойщиками, представителями совхоза и отбыла, отложив решение о приобретении камуса на неопределенное время… После отъезда глазного врача на душе у Оле было, гадко, и даже докторский спирт было противно пить.

Дней через пять, когда работа закончилась, ранним утром через палаточную стенку Оле услышал голоса. Один из них принадлежал глазному врачу Пуддеру, а другой — Зине. «Единственный выход, — сказал своим ученым голосом Пуддер, — отравить». Зина с готовностью поддакнула: «Туда ему и дорога — алкоголику! Он меня измучил… Я давно замужем за хорошим человеком, Ароном Калей, а он проходу не дает дочери… Надо от него избавляться!»

Тело покрылось холодным потом. В палатке спали товарищи, Оле отчетливо слышал их спокойное дыхание. Но еще явственнее слышались голоса за тонкой матерчатой стенкой палатки, скрип снега под ногами: тяжелый — под сапогами Пуддера, и легкий — под лахтачьими подошвами зимних торбазов Зины.

Оле задержал дыхание: разговор продолжался. То приглушенный, то громкий.

«Я могу прямо отсюда оленьим шприцем вогнать в него яд, — сказал Пуддер. — Одна секунда — и он мертв…»

Оле в то же мгновение представил себе длинный, с толстой иглой ветеринарный шприц и с диким воем кинулся на другую половину палатки.

Товарищи, просыпаясь, заворчали. Семен Кикиру протер глаза и крикнул:

— Ты что?

— Они там! — громким шепотом сказал Оле. — На улице.

— Кто они? — не понимал Кикиру.

— Глазной доктор и Зина! Они хотят меня убить.

Семен Кикиру был человек молодой и малоопытный. Он сам испугался. И тех слов, что сказал Оле, и самого его вида.

— Этого не может быть! — несмело сказал он и выглянул из палатки. — Никого нет!

Тогда Оле сам отогнул край брезентового клапана: там было пусто. Синий рассвет бледнел, превращаясь в день.

— Может быть, тебе приснилось? — предположил Кикиру.

«Мы все видим и все слышим, — вдруг снова услышал Оле. На этот раз голос доносился из будильника, что стоял на пустом ящике из-под болгарского вина «Старый замок». — С помощью маленькой телевизионной камеры мы наблюдаем за тобой…»

Оле схватил будильник и грохнул его оземь.

— Ты что? — удивился Кикиру, с ужасом глядя на товарища.

— Они уже в будильнике! — затравленно ответил Оле.

Кикиру сообразил, в чем дело. Он читал об этой болезни в брошюрке, которую ему дали в медпункте. Болезнь по-латыни называлась даже красиво — делириум тременс, а попросту — белая горячка, алкогольное сумасшествие.

Кикиру сказал об этом Оле. Но тот почти не слушал, огрызался на неслышные голоса. Он вынырнул из палатки и попытался бежать.

Вдали показался вездеход.

Оле рванулся из рук Кикиру и побежал на сопку.

Он мчался так, что потребовалось несколько часов, чтобы его догнать на вездеходе и скрутить.

В больнице его встретил спокойный, добродушный врач, совсем не похожий на доктора Пуддера. После укола Оле заснул. Когда он проснулся, ему больше не чудились голоса.

Оле вышел из больницы с твердым намерением никогда больше не прикасаться к бутылке.

Возвратившись в село, он вычистил свой заброшенный домик, затопил плиту, согрел комнату и позвал в гости Надежду.

— Если хочешь, можешь жить со мной.

— Я живу в интернате, — ответила Надя. — Буду приходить к тебе в гости и помогать тебе. Я про твою болезнь все знаю и жалею тебя.

От этих слов в носу у Оле защекотало, и он чуть не расплакался.

Иногда Оле встречался с Зиной, но делал вид, что не обращает на нее внимания, хотя каждый раз после такой встречи на сердце было муторно. Вспоминалась их первая весна. С теперешним мужем ее, Ароном Калей, Оле был подчеркнуто вежлив и сух.

Самой большой, главной радостью в его жизни была дочка — Надежда. И еще — работа. Директор совхоза не мог нарадоваться на него и всем ставил Оле в пример.

— А знаешь, Оле, — сказал как-то Владимир Иванович. — Тебе положен отпуск с оплатой дороги. Это значит: выбирай себе на карте точку и бухгалтерия выпишет тебе деньги — туда и обратно. Поскольку человек ты молодой, я бы посоветовал съездить в Москву и в Ленинград…

Это было в начале июня, когда началась охота на моржа.

Чайник каким-то чудом не упал с примуса, и через четверть часа Оле ухитрился бросить в кипящую воду горсть грузинского чая. Вместе с горячим паром в лицо Оле пахнуло ароматом заварки, смешанным с запахом соли и свежевыпавшего снега. Удалось, не расплескав, разлить чай по кружкам.

Берег приближался. Показался полуразрушенный остов старого деревянного катера, который год уже валявшийся на берегу. Видны были балки для охотничьего снаряжения и несколько человек. Спускался к воде трактор. Оле достал бинокль, сухой стороной полы теплой куртки протер линзы и посмотрел на берег. Среди встречающих он легко различил Надину фигурку в теплой красной нейлоновой курточке, в сапогах. Она стояла у самого уреза воды. Ветер дул от берега, и край моря резко очерчивался — не размывался прибоем. На этой черте, касаясь носами резиновых сапожек воды, стояла Надежда Оле, перешедшая уже в третий класс и оставшаяся на лето в сельском пионерском лагере. Рядом с ней — директор совхоза Владимир Иванович Куртынин.

Она махала рукой. Отец, стоя на носу вельбота с биноклем, улыбался, мысленно предостерегая ее, чтобы не лезла в воду.

Под защитой высокого берега море было тихое, почти спокойное, если не считать косого мокрого снега и колючего ветра.

Оле соскочил на берег, отдал причальный конец трактористу и подбежал к дочери.

— Ты не замерзла?

— Нет.

— Не голодная?

— Сегодня два обеда съела! — похвасталась Надя.

С помощью трактора вытащили вельбот на берег и сдали моржей разделочной бригаде. Комы подошел к Оле:

— Значит, в отпуск?

— В отпуск, — вздохнул Оле. — А то ведь так никогда не соберусь.

— Правильно, — поддержал директор совхоза. На прошлой неделе он отправил отдыхать жену, учительницу, на материк, сам было собрался, но совхозные дела не отпустили.

— Пойдем в столовую? — предложил Владимир Иванович.

— Не надо в столовую, — запротестовала Надя. — Я уже приготовила обед.

— Да что ты говоришь! — удивился Владимир Иванович.

— Она у меня молодец! — похвалил дочку Оле. — Пойдемте к нам, Владимир Иванович. Надя, сможем накормить еще и дядю Володю?

Надя оценивающе посмотрела на директора из-под остроконечного капюшона и сказала:

— Накормим!

Кухня-передняя сияла чистотой, пахло свежим кофе. На плите стояли кастрюли и большая сковородка с жареным картофелем.

— Неужели все это ты сделала? — искренне удивился Владимир Иванович.

— Повариха интерната немного помогла, — призналась Надя. — Помойте руки и садитесь за стол.

Скинула куртку, достала из холодильника масло, сгущенное молоко, разложила тарелки, вилки, ножи и даже поставила на середину стола стакан с салфетками.

— Как в хорошем ресторане, — заметил Владимир Иванович.

Надя включила радиоприемник и заторопилась:

— У нас же скоро отбой! Папочка! Посуду придется самому помыть.

Она убежала.

Некоторое время мужчины ели молча. Потом Владимир Иванович откинулся от стола и тихо, медленно, как бы задумчиво произнес:

— Хорошая у тебя дочка, Оле!

Оле улыбнулся и кивнул:

— Как солнышко! Из-за нее, может быть, только и остался в живых.

Мужчины помолчали. Вся нескладная жизнь Оле проходила на глазах Владимира Ивановича Куртынина, и между ними было много говорено и переговорено.