— Я буду путешествовать, набираться культуры. Отдыхать некогда будет… Вот хочешь — я буду тебе писать каждый день, что я увидел, что узнал нового? Хочешь?

— Очень хочу! — восторженно ответила Надя.

— И ты будешь как бы путешествовать вместе со мной… В школе у вас я видел карту — будешь отмечать, где я… Хорошо?

— Нина Павловна не даст пачкать карту, — засомневалась Надя.

— У меня дома есть атлас, — вспомнил Оле. — Будешь на атласе отмечать.

И вдруг вспомнилась давно слышанная песня:

Оле уже чувствовал себя бывалым путешественником.

— Идем собирать чемодан, дочка! Смотри — снегопада нет, небо ясное, к полудню будет чисто.

Надя провожала отца.

Одна ее рука была в его широкой, шершавой ладони, другой она крепко прижимала к себе большой атлас в черном клеенчатом переплете, в который была вложена отцовская армейская фотография.

— Первый пункт ты уже можешь отметить, — сказал Оле. — Столицу нашего Чукотского округа — город Анадырь.

В аэропорту районного центра было людно: уезжали отпускники, молодые ребята — выпускники школы, командированные.

— У вас броня? — спросила полная белая женщина в окошке кассы, похожей на клетку зверофермы в Еппыне: она была отделена от зала металлической вольерной сеткой.

— Нету, — сказал Оле и отошел.

Посередине зала ожидания стоял глазной врач Пуддер и разговаривал с мужчиной в летной форме.

Оле подошел.

— А, старый знакомый! — обрадовался Пуддер. — Как дела в совхозе? Товарищ Назаров, позвольте вам представить моего друга.

Пуддер наклонился к Оле и спросил:

— Как зовут?

— Оле.

— Товарищ Оле. А это — начальник аэропорта.

Назаров пытливо смотрел на Оле, будто видел в нем что-то значительное и важное. Даже неловко стало, и решимость попросить посодействовать в покупке билета улетучилась. Одна была надежда — на глазного доктора.

— А я вот уезжаю навсегда! — объявил со вздохом Пуддер. — Кончилась моя чукотская жизнь… Товарищ Назаров, сколько же лет мы с вами знакомы?

— Два десятка, не меньше, — ответил Назаров, по-прежнему пытливо глядя на Оле.

— Два десятка моих лет отданы на освоение Крайнего Севера! — со вздохом произнес Пуддер.

По радио объявили посадку на самолет, вылетающий в Анадырь.

— Пойдемте, Оле, проводим товарища Пуддера, — вдруг сказал Назаров. — Где ваш багаж, доктор?

— Багаж я отправил контейнером, а при мне только вот этот чемоданчик, — горестно сказал Пуддер.

От самолета Оле шел рядом с начальником аэропорта Назаровым и сочинял в уме вежливую фразу насчет билета.

Но Назаров сам спросил:

— Хочешь улететь?

Оле быстро кивнул.

— Вон видишь зеленый самолет? Иди пока, помоги разгрузить свежую капусту. Давай твои деньги и паспорт.

После обеда Оле получил билет на вечерний магаданский рейс.

— Вообще-то мне нужно в Анадырь, — нерешительно заметил он, но потом даже обрадовался: — Это хорошо, что в Магадан.

Прямо здесь, в аэропорту, Оле написал первую открытку дочери.

«Дорогая Надя!

Пишу тебе из районного центра. Пассажиров здесь видимо-невидимо. Билеты надо заказывать за две недели. Я этого не знал. Но сам начальник аэропорта товарищ Назаров помог мне улететь. Правда, не в столицу нашего Чукотского округа, а в город Магадан, тоже столичный город, но уже Магаданской области. Так что придется тебе отметить вместо Анадыря Магадан. Зато я улетаю реактивным пассажирским самолетом ЯК-40. Говорят, что это самый лучший самолет из всех летающих на Чукотке.

Крепко тебя обнимаю и целую. Твой папа».

Самолет сразу же понравился Оле. В него надо было заходить сзади, по трапу, который принадлежал самому самолету.

Это был удивительный полет! Оле сидел у правого борта и в иллюминатор видел все берега родного района. Под крылом, промелькнуло селение Сиреники со зверофермой на склоне горы, потом блеснул лагуной и бухтой Преображения Нунлигран, показались родные берега, но они быстро сменились обширным заливом Креста.

В Анадыре была короткая посадка, а затем — беспосадочный полет до самого Магадана.

Сходя по трапу в аэропорту Магадана, Оле вспомнил песенку, которую любил напевать дизелист и садовод Ваня Грошев:

Однако до столицы Колымского края, как оказалось, еще надо было ехать с полсотни километров. Большинство пассажиров летели дальше, на материк. У Оле было уже отпускное настроение. Он никуда не спешил, впереди у него — четыре законных месяца безделья и достаточно денег.

Он спокойно дождался своего чемодана и вышел на привокзальную площадь. Несмотря на поздний вечер, было светло: Магадан лежит на шестидесятой параллели, вспомнил Оле, и летом его жители могут любоваться белыми ночами, как и жители далекого Ленинграда, лежащего на той же самой параллели. Не забыть написать об этом Наде.

На стоянке светились зелеными огоньками несколько свободных машин.

— В город? — лениво спросил один из шоферов.

— В Магадан, — уточнил Оле.

— В Магадан, конечно, а куда еще? — усмехнулся шофер и открыл багажник.

Оле с любопытством озирался вокруг. По сторонам бетонного шоссе росли настоящие деревья. Правда, чахленькие, тоненькие лиственницы, но все же деревья, а не кусты. Дорога бежала распадками, то уходя от горизонта, то вырываясь на волю, открывая далекие дали, знакомую северную ширь и голубизну.

— Впервые на колымской земле? — учтиво спросил шофер.

— Так точно, — ответил Оле.

— В армии служил?

— Как догадался? — удивился Оле.

— На лбу, конечно, не написано, но нюх имею, — пояснил шофер. — А где проходила служба?

— В пограничном отряде.

— Понятно, — сказал шофер. — А в городе где будешь останавливаться?

— В гостинице.

— Номер заказал?

Оле кивнул.

Разумеется, никакого номера не было заказано. Но швейцар, увидев Оле, с готовностью загремел засовом и открыл дверь, задав короткий вопрос:

— На слет?

В ответ Оле только улыбнулся. Ему показалось очень смешным, но очень современным это слово — слет. И впрямь, как же иначе прилетают теперь люди на Север? Или вертолетом, или самолетом. Так что поневоле получается самый что ни на есть слет. И он тоже прилетел с Восточной Чукотки, с побережья Берингова пролива, на берег Охотского моря.

Из крохотного окошка высунулась рука с бланком, и невидимый женский голос произнес:

— Идите в тридцать седьмой номер на третьем этаже, а утром принесете заполненный бланк! Морока с этим слетом, — проворчала она вслед. — Летят и летят, даже ночью…

Оле с чемоданом поднялся по широкой лестнице. В коридоре с дивана встала заспанная женщина. Это была дежурная. Она показала тридцать седьмой номер.

Дверь не была заперта. Оле тихо вошел в номер, разделся, нырнул в постель и заснул мертвым сном.

Его разбудила легкая возня. Оле долго не открывал глаз: ощущение было такое, словно вернулось время детства, когда каждое пробуждение сулило что-то новое, необычное. А впереди такой огромный день, с утра до позднего вечера свободный от обязанностей, от работы.

Оле увидел перед собой широкое, темное, вычеканенное тундровыми ветрами лицо своего давнего знакомого из совхоза «Возрождение» Петра Тутына.

Тутын глянул на проснувшегося Оле, наморщил лоб, очерченный челкой коротко подстриженных волос, и спокойно сказал:

— Етти,[21] Оле!

— Какомэй![22] — только и сказал Оле, садясь на кровать.

Конечно, это было совсем не детское воспоминание: долгое ожидание в гостинице районного центра, противный сургучный вкус арабского напитка «Абу Симбел», визиты в больницу к Зине… Рождение Нади.