В полночь небо становилось серым, но уже на востоке зарождался красной полосой новый день.

Он ударил Надю яркими, необыкновенно горячими лучами, разбудив и ее собственное солнышко, дремавшее в глубине маленького сердца. Надя открыла глаза широко, радостно, как будто и не спала. Лучи солнца лежали на желтом одеяле, и Надя подставила им свои руки, здороваясь с новым днем.

И во время завтрака Надю не покидало ощущение ожидания радости, и она знала, что это за радость, — письмо от папы, новый рассказ о неведомом, о мечте, о будущем. Надя не сомневалась: вот вырастет она, и обязательно поедет в Москву, в Ленинград, в Магадан и в столицу Чукотки — город Анадырь. А пока она нигде не была, кроме бухты Провидения, где родилась. Но разве помнит человек место своего рождения, если его увезли оттуда совсем еще крохотным несмышленышем? Правда, в прошлом году была надежда поехать в пионерский лагерь на Горячие Ключи. Туда надо плыть через районный центр на красивой гидрографической шхуне «Маяк». Но в ту весну папа себя плохо чувствовал, а мама Зина была занята своими малышами. Так и осталась Надя в селе, в интернате, и все лето занималась тем, что ходила в тундру, собирала зеленый корм для зверофермы да помогала маме Зине нянчить малышей. Может быть, в следующем году удастся съездить на Горячие Ключи? Говорят, там большая теплица, где растут живые огурцы и помидоры.

Надя отметила тонким карандашом Москву, протянув кривоватую, отнюдь не самолетную линию от Магадана. Она пересекала Якутию, Уральские горы, Волгу и уперлась в красный кружочек с названием МОСКВА.

Надя шла на берег своей излюбленной дорогой сначала вдоль ручья, потом мимо здания совхозной конторы и сельского Совета. Под доской «Лучшие люди нашего села» лежала лохматая собака. Надя знала всех собак селения. Это был Вермут — пес из упряжки Кайвынто. Как ни привязывай, он все равно сорвется с цепи и убежит. И на этот раз у Вермута на шее болтался кусок железной цепи. Пес сверкнул на Надю большими желтыми глазами и почему-то зевнул, показав огромный розовый язык. Кроме собаки у доски никого не было. Люди разошлись по своим рабочим местам, и от этого селение казалось обезлюдевшим. Лишь ближе к берегу, где строился новый корпус зверофермы, стучали топоры и время от времени завывала электрическая пила, вгрызаясь в мягкое дерево. Надя осторожно оглядывалась. Несколько человек толпились возле магазина, ожидая его открытия. Достав из кармана фотографию отца, Надя освободила ее от бумажной обертки и приладила рядом со снимком тети Сони Кукэны. Но вблизи трудно разглядеть, как смотрится фотокарточка на доске. Надя несколько раз лизнула карточку с обратной стороны и прилепила к стеклу. Отойдя на несколько шагов, она полюбовалась на отца. Красиво! Но фотокарточка отлепилась и упала на землю. В одно мгновение Надя оказалась рядом и подхватила ее, прежде чем Вермут успел открыть пасть. Собака заворчала незлобно, должно быть от досады.

Отсюда, с высокого берега, море просматривалось далеко-далеко. Льда на нем совсем не осталось. А те белые пятнышки, что виднелись на горизонте, — это были охотничьи вельботы. Из главной котельной, где работал историк-архивист, молодой парень с густой рыжей бородой, в небо тянулся черный дым. Дымилась банная труба — Катушкин готовил баню.

Через ручей по мостику медленно шел старик Рультын в белой, тщательно выстиранной камлейке и с биноклем на груди. Он отправлялся на свое постоянное место — под металлический флагшток, служащий и антенной. Здесь он сидел целыми днями и наблюдал за морем. Он был вечным Наблюдателем и таким остался. В последние годы он жаловался на ноги, мог передвигаться только с помощью палки, но каждый погожий день выходил на свое место, садился, вынимал из потертого кожаного футляра старинный бинокль с ярко начищенными медными частями и смотрел на море. С утра до позднего вечера. Иногда он давал ребятишкам поглядеть в окуляры, и тогда им открывался странный, будто нездешний мир, подернутый легкой дымкой, страшно и неправдоподобно приближенной.

Когда старик Рультын угнездился на своем постоянном месте, достал бинокль и положил его к себе на колени, Надя подошла к нему.

— А, етти, Надяй, — приветливо сказал старик. — Рано встаешь!

— Да уже десятый час, — сказала Надя.

— Это, значит, я опоздал, — усмехнулся старик. — Вот, говорят, к старости человек меньше спит, а я наоборот — сплю и сплю. Видно, в молодости недоспал, теперь добираю.

Помолчав, он взял бинокль, тщательно приладил окуляры к глазам и медленно оглядел водное пространство. Он поворачивался всем своим телом и что-то шептал про себя.

Отняв от глаз бинокль, он предложил Наде:

— Хочешь посмотреть?

Море тотчас изменило цвет, как будто его чисто вымыли, но еще не дали как следует просохнуть. Льда не было видно даже в бинокль. Зато вельботы на темной поверхности моря выделялись отчетливо, ясно. Они были разбросаны далеко друг от друга. Лишь задержав надолго внимание, можно было уловить их движение.

Надя перевела бинокль на мыс Еппын, и он со всей громадой камней, зеленой травой по склонам и белесовато-голубым мхом придвинулся, закрыв половину неба.

Потом Надя прошлась по очертаниям далекого мыса Беринга. Даже в бинокль он оставался далеким, словно повисшим в чистом морском воздухе, рядом с легкими теплыми облаками.

Она вернула бинокль.

— Спасибо, дедушка!

— Пожалуйста, товарищ, — ответил по-русски Рультын. Когда старик начинал говорить по-русски, это означало, что у него хорошее настроение.

Все хорошо было в Еппыне, но вот заранее увидеть летящий вертолет не было никакой возможности. Он выныривая из-за самого мыса Еппын и сразу шел на посадку на берег озерка, заваленного ржавыми бочками. И на этот раз машина показалась неожиданно, пронеслась над морем, прогрохотала над стариком и девочкой и понеслась к посадочной площадке. Это был четырехугольник, залитый цементом и, обозначенный выкрашенными в ярко-красный цвет железными бочками.

Надя вскочила на ноги и помчалась вниз.

Вслед что-то предостерегающее кричал старик Рультын, но Надя не слушала его.

Когда она подбежала к вертолету, винты еще медленно раскручивались, но летчики уже выкинули маленький трап и выбрасывали на землю мешки с почтой.

— Здравствуй, Надя! — весело поздоровался с ней летчик. — За письмом пришла?

— За письмом! — ответила Надя и, не удержавшись, похвастала: — Папа уже из Москвы мне пишет письма.

— А сама в Москву хочешь? — спросил летчик.

— Хочу, — ответила Надя. — Как вырасту — сразу поеду, полечу на самолете.

Пришла заведующая почтой. Она собрала разбросанные мешки, и Надя взялась помочь ей. Почтарша уже привыкла к этому. Они пошли коротким путем — по берегу моря. Наде не терпелось, и она далеко обогнала медленно идущую женщину, положила мешок на крыльцо и уселась на деревянные ступени. Подошел Вермут и принялся обнюхивать почтовый мешок. Надя отогнала собаку. Она сдерживала рвущиеся наружу радость, нетерпение. Пока почтарша открывала дверь, возилась с замком второй двери, потом медленно развязывала мешки, высыпала на стол письма, Надя стояла поодаль. Но вот посыпались разноцветные конверты, и почтарша сказала:

— Ну иди, ищи свое письмо.

Надя подбежала к столу и принялась разбирать письма. Больше всего писали учителям. Потом в сельский Совет. В сельсовет в основном шли большие серо-коричневые конверты из райисполкома. Часто получал письма дизелист Грошев. На авиаконвертах были картинки, но Надя заметила, что отец посылал письма именно в тех, на которых был изображен сверхзвуковой самолет. Правда, она несколько раз ошибалась, принимая за свое чужое письмо, посланное в таком же конверте. Вот еще один знакомый силуэт — как бы очертания неведомой хищной птицы. Так и есть — письмо Наде Оле!

— Вот оно! — радостно вскрикнула Надя.

— Ладно, бери и иди читать, — ласково сказала почтарша.

Надя пулей выскочила из почты и побежала на берег, туда, к бане, где за старым корпусом валявшегося на берегу катера было тихо и пусто.