- Заткнись! Заткнись навсегда! Он мой отец, мой отец, мой... понятно, дрянь? Понятно

тебе? Знаешь ты, как мне больно!? Что я могу сделать, если мне так больно?! Он никогда

меня не любил! Никогда! Он всегда меня отталкивал! Он любил всех, кроме меня! Тебе

никогда не понять, как это страшно...

Сольвейг ничего понимать не собиралась, тем более, чужих проблем. Она уже теряла

сознание. Кровь прихлынула к лицу, в голове зашумело. Хотелось воздуха, любого, самого

затхлого и пыльного! Хоть глоток, хоть еще на секунду. И это была единственная проблема,

которая ее сейчас волновала. Задыхаясь, она хрипела в агонии в каменных клешнях этой

дьяволицы и ничего уже не могла с этим поделать.

Тиски ослабли внезапно. Жадно заглатывая воздух, Сольвейг долго еще не могла ничего

видеть и слышать. В голове шумело. Перед глазами плыли огненные круги. Акула сидела в

углу на ящике и курила. Непонятно, о чем она думала, но лицо ее было совершенно жуткое.

- И что мне с тобой делать? - усмехнулась она.

- Воды... можно?

- Воды?

Акула тупо посмотрела на нее, потом медленно встала и приоткрыла дверь.

- Эй, кровососы! Воды принесите!

Пришел Кабан с кастрюлей, смутно представляя, зачем понадобилась вода.

- Напои девчонку.

Сольвейг пила прямо из кастрюли, грязной и ржавой. Глотать было больно, как будто в

горле что-то разрывалось. Остатки этот упырь плеснул ей в лицо.

- Идиот! - рявкнула на него Акула.

- Освежил. А то загнется раньше времени.

- Скорее, ты у меня загнешься!

- Ты что, очумела, Рыба?

- Не твое дело! Моя девка. Как решу, так и будет.

- Да ладно... - попятился Кабан, - сюсюкай тут с ней... только отпускать ее все равно

нельзя. Выдаст нас всех с потрохами папаше полпреду.

- Без тебя знаю. Проваливай!

Потом она еще долго сидела в углу и курила, уже не злая, приступ ярости у нее прошел,

но какая-то придавленная и раздосадованная. Сольвейг даже не замечала, как стекают по

лицу холодные, ржавые капли.

- Отпусти меня, Одиль. Я же твоя сестра. Я никому не скажу. Правда!

- Какая ты мне сестра, - криво усмехнулась та, - я все придумала. Это все - неправда.

Такая игра от скуки... Одиль - не дочь Ольгерда. А я - не Одиль. Я Сия Нрис. Мой отец -

Сиргилл Индендра. Мой настоящий отец. И он сейчас умирает в больнице. Он не в

состоянии даже пошевелиться! Вот в чем дело... Он спас целую планету, и никто, ни одна

сволочь не может ему помочь! В этом мире нет справедливости. Нет ни на грамм! Не я этот

паскудный мир придумала, но я живу по его законам... Я тебя все-таки убью, Солли. Я не

очень-то этого хочу, и мне от этого, как выясняется, не легче. Я убью тебя просто так. Потому

что так устроен мир.

И они обе измученно уставились друг на друга. В полной безысходности, потому что так

устроен мир. Сольвейг не могла понять, почему это происходит, почему всё роковым образом

сложилось именно так, что ей надо умереть? Она готова была расплакаться от отчаяния и

мысленно призывала прекрасную Ириду и самою Термиру себе на помощь. Неужели они

дадут своей юной жрице вот так умереть в этом душном, темном подвале?

Докурив сигарету, Сия встала, каждый ее шаг нагнетал ужаса. Неужели она снова

примется душить?! Господи, за что?!

Где-то на полу у нее под ногами знакомой трелью запищал переговорный браслет. Она

подняла его и поднесла к Сольвейг.

- Ответь. Только бодро.

- 544 -

- Ответить?!

- Скажи: «Да» и молчи. Поняла?

- Да, - прошептала Сольвейг, - да, мамочка...

- Сол! Я убью тебя, поганка! Где тебя носит!..

Сандра еще долго выражала свои эмоции. Ее раздраженный голос так странно и по-

родному звучал в этом аду!

- Что ты молчишь, Сол? Ты меня слышишь?

- Да...

- Так вот. Мне ждать тебя некогда. Обед на плите... А я лечу в больницу. Если хочешь

проститься с дядей Сиргиллом, тоже прилетай. Он умирает.

- Мама...

- Ты поняла, что я тебе сказала?

Ответить уже не пришлось. Сия снова швырнула, или уронила браслет на пол. Он еще

что-то пропищал недовольно и смолк. Мама пропала. Сольвейг от отчаяния забилась в своих

веревках, как муха в паутине. У нее немножко накопилось энергии, и она уже могла напрячь

мышцы.

- Да пустите же меня! Пустите! Я не хочу тут!.. Я хочу к маме!

Ее мучительница почему-то застыла неподвижно, точно восковая фигура. Выражение

лица у нее стало отсутствующе-тупым, словно она забыла, где находится.

- Что ты орешь? - поморщилась она, хотя было уже тихо, изможденная жертва снова

сникла и глотала злые слезы, - что ты расшумелась? И без тебя тошно... Что ты вообще тут

делаешь?

- Отвяжите меня, - всхлипнула Сольвейг.

- Отвязать?

Откуда-то из складок пышной юбки эта дьяволица извлекла кинжал, наклонилась,

подцепила им тугие веревки. Они с треском лопнули. Боль в суставах разлилась по всем

рукам, даже по всему телу. Тело сползло со стула на пол.

- Чего разлеглась? - наклонилась над ней Сия, - или тебе тут понравилось? Вставай. И

уходи.

*****************************************************

И пришла минута прощания. Горькая и сладкая. Долгожданная и пугающая. Сиргилл

еще не мог поверить, что тело его слушается, а с этим горемычным телом уже надо было

расставаться.

За окнами в синих сумерках летел мелкий снег. Последняя, зимняя, предвесенняя метель.

Он порой лежал и думал, когда он умрет? Зимой ли? Летом ли? Ненастной ли осенью? Это

было тайной. А теперь он это знал. Последняя страница книги открылась перед ним. Он

умирал на стыке зимы и весны.

Сиргилл прощался с каждым по очереди.

С любимым сыном Лецием. С его своенравной, но преданной женой. С другим своим

сыном, с которым примирила его смерть Флоренсии. Не всегда смерть - это только зло.

Он прощался и с Руэрто, своим внуком, единственным, кто принял его сразу. С Гевой,

которая сделала когда-то все, чтобы Ора не родилась, а теперь сокрушалась об этом.

Но Ора родилась. Чудо все-таки произошло. Жаль, что он столько лет не знал об этом.

Не знал, что его действительно любили. Жаль, что Термира этого не сказала.

Он прощался со своей дорогой малышкой Скирни, которая столько сделала для него. С

ее возвратившимся из прошлого мужем, сказочным красавцем, который, кажется, понимал,

что не это в жизни главное.

Он прощался с бравым черным тигром Эдгаром, своим приемным внуком, который

торчал в его палате больше всех. Эдгар был его устами. Он переводил его мысли и чувства на

понятный остальным язык. Сиргилл очень любил его. Так же как и его белокурую девочку,

вернувшую ему память на Оринее. Алеста снова была беременна, и это делало ее какой-то

особенно ранимой. Она все время плакала.

- 545 -

Он прощался со своими правнуками, которых воспитал как собственных детей на

Шеоре. Эти привыкли к нему не сразу. Сначала побаивались и сторонились, тем более, что

Норки однозначно его невзлюбила. Они ждали папу. Они были уверены, что папа вот-вот

вернется, и не понимали, что это прадед Сиргилл тут раскомандовался.

Это был сложный период. Он предпочел рургов, нажил немало врагов, зато приобрел

впервые в жизни настоящего друга. Прыгуны, в сущности, одиноки, они заложники своей

исключительности. Даже друг к другу они относятся настороженно. Чего уж говорить о

простых смертных? Ратиарх почему-то Сиргилла не боялся. Он с ним не соперничал, он ему

не угождал. Он просто был рядом, вот и все. Сиргилл все равно до конца не верил в такое

бескорыстие, пока не узнал, кто его вытащил из злополучной дыры.

Сложнее всех было с Герцем. Сиргилла не оставляло чувство вины за то, что он занял

чужое место. Занял не по своей воле, но так, как мог: неуклюже, сурово и жестко. Он был