Он поправляет воротник и смотрит на дверь, мысленно ища выход из сложившейся ситуации. Глубоко в его глазах можно прочитать, как он уже мерит шагами расстояние до двери. Он всегда так поступает. Он думает, что я этого не замечаю. Но я-то знаю. Я считаю эти шаги мысленно вместе с ним.

Я доставляю ему неудобство. Нетрудно догадаться, почему. Уверена, что он часто обдумывает, как раз и навсегда обрубить концы с той, кто может вывести его на чистую воду. Не сомневаюсь, что он сожалеет о том, что произошло два года назад. Чтобы отбросить эту мысль, он отмахивается от меня как от назойливой мухи, вынимая телефон из кармана.

Один из клиентов щелкает пальцами, и это отвлекает меня от моих размышлений. Как только я отхожу от стола, Ронан встанет и выходит за дверь.

Когда я буквально вваливаюсь в обветшалую квартиру в Дорчестере, которую по стечению обстоятельств называю домом, я едва могу держать глаза открытыми.

Здесь не на что особо смотреть. Это та же квартира, в которой я провела всю свою сознательную жизнь с матерью, которая упорно трудилась, чтобы сохранить крышу в подтеках от воды над нашими головами. В ней две спальни, гостиная, кухня и самая необходимая мебель.

У нас никогда не было хороших вещей. После смерти отца мама тратила деньги на то, чтобы мы с Эмили были накормлены, одеты и здоровы, и их не хватало на большее. Но квартира, в которой мы жили, всегда была чистой и мы всегда чувствовали себя здесь, как дома.

Теперь же на мебели скапливается пыль, и стоит  затхлый запах, от которого я не могу избавиться, как бы часто я не проветривала это место. Моя одежда с работы разбросана то тут,  то там по квартире, вместе с разными баночками из-под таблеток и медицинским оборудованием, в котором так нуждается мама.

Эмили в Калифорнии, учится по гранту, полученному от Калифорнийского университета в Сан Диего, так что большая часть ее вещей исчезла. Надо сказать, без того обилия розового, которым пестрят ее вещи, атмосфера здесь становится серой. Это все то же место, где я всегда жила. Но глядя на него сейчас, могу сказать, что здесь я больше не чувствую себя как дома.

Я пробираюсь на кухню и застаю Эми сидящей за столом за пролистыванием журнала.

Когда мама заболела, мне пришлось нанять сиделку на то время, когда я не могла быть дома. Эми была создана для этой работы. Она мила, добра и очень хороша в том, что она делает, и она создает максимально комфортные условия для мамы. К тому же, она готовит мне еду, так что она, по сути, единственная, кто поддерживает во мне жизнь.

— Как она? — интересуюсь я.

— Сейчас она как раз не спит, — отвечает Эми. — И довольно ясно мыслит. Если хочешь увидеться с ней, сейчас самое время.

Бросаю свои сумки на кухонный стол и использую эту возможность с удовольствием. Таких моментов не так уж и много, поэтому стараюсь ловить каждый.

— Спасибо тебе, дорогая.

— Да, без проблем, — говорит она. — Я как раз собиралась домой. Ужин в холодильнике.

— Хорошо, следи за дорогой. Увидимся завтра утром.

Эми выскальзывает через парадную, а я натягиваю толстовку перед тем, как направиться в мамину комнату. Не хочу источать запах дешевых духов и алкоголя, когда навещаю ее. Она знает, чем я зарабатываю на жизнь, но это не значит, что я должна тыкать ей этим в лицо. Стараюсь по возможности и не делать этого.

Ведь моя мать возлагала на меня большие надежды. В детстве она ласково называла меня своим «маленьким калькулятором». Я прилежно училась в школе, ежегодно пополняя своим именем список отличников. Но когда дело дошло до математики, выяснилось, что я в ней не сильна. Я не справлялась с таким количеством домашних заданий, что учитель, наконец, заставил маму нанять для меня репетитора. Но когда я стала заниматься с репетиторшей, оказалось, что я не так уж и плоха в математике. На самом деле, я могла выполнить любые расчеты, которые она предлагала мне сделать, только если цифры были не на бумаге. Вскоре я начала заниматься математикой и решать математические уравнения на уровне университетской программы.

Этот факт стал шоком для всех, но особенно для моей матери. Когда меня спросили, как я делаю расчеты, я не смогла объяснить. Это была одна из тех странных вещей, которые были естественными для меня, и моя мама была убеждена, что я преуспею в них. Можете себе представить степень ее разочарования, когда я решила растратить все свои таланты в местном стрип-клубе?

Но я не могу сожалеть об этом, потому что это значит, что я могу быть с ней в последние месяцы ее жизни. И дали мне эту возможность не математические расчеты, а танцы. Это единственный способ смотреть матери в глаза и в глубине души верить, что я поступаю правильно. Потому что если бы я не танцевала, ее бы здесь не было. Здесь, в ее доме. Я бы не смогла оказать ей должную заботу, как она того заслуживает. Учитывая то, как она заботилась обо мне всю мою жизнь.

Остановила взгляд на ее крошечном тельце в кровати. Сейчас она почти не занимает места. Но сколько бы раз я не видела ее такой, меня раз за разом будто придавливает к полу. Болезненный комок формируется в горле, и мои глаза наполняются невыплаканными слезами, которые я стараюсь сдержать, направляясь к ней.

— Привет, мама, —  наклоняюсь и целую ее в щеку. — Как ты себя сегодня чувствуешь?

Она закашливается и смотрит на меня мутными серыми глазами. Глаза, в уголках которых собирались мелкие морщинки каждый раз, когда она смеялась, больше не лучатся жизнью. В них осталась лишь боль. Ее губы сухие и потрескавшиеся, но она даже не пытается двигать ими. Она слишком слаба, чтобы говорить. В последнее время эти дни накатывают все чаще и чаще, и я знаю, что это значит.

Она приближается к концу своего земного пути. Мы больше ничего не можем для нее сделать, кроме как снимать болевой синдром. Большую часть дня она то приходит в себя, то теряет сознание. В те же дни, когда она может разговаривать, большая часть представляет собой бессвязную речь.

Это самое ужасное – видеть, как уходит из жизни та, кого ты любишь. Каждый вечер, когда я прихожу домой и вижу ее в таком состоянии, мне кажется, что я в буквальном смысле ползаю по гвоздям. Но как бы ужасно это ни было, я знаю, что она мне благодарна. Потому что она здесь в своем доме, где все ей знакомо и где ей спокойно. Я бы не отправила ее в хоспис. Большую часть моего дохода я трачу на то, чтобы платить сиделке и оплачивать коммуналку, но каждый цент стоит того. По крайней мере, в конце концов, я смогу сказать, что она умерла там, где ей было максимально комфортно. Где она испытывала счастье.

И это будет то единственное хорошее, что я когда-либо делала в своей жизни. Единственное, чем я могу гордиться. Мама хотела убедить меня в обратном, но она не очень хорошо умеет врать. Она все еще думает, что я хорошая девочка. Что я являюсь ее ангелом-хранителем. Но она ошибается.

Раньше я была хорошей девочкой. Я ходила в церковь. Я была волонтером. Прилежно училась в школе. Делала все, что мама считала важным, даже когда мне вовсе этого не хотелось. Я была хорошей всю свою жизнь, и к чему это меня привело? Парень уголовник, а на руках умирающая от рака мать. Вот и все.

Она скоро покинет меня, а я не хочу, чтобы она уходила. Я говорю ей это сквозь слезы, потому что ничего не могу с собой поделать. Она сжимает мою руку, и это вызывает у меня еще одну вспышку непрошеного гнева.

— Я не твой Ангел, Ма, — говорю я ей. — Без тебя я ничего не значу. Я не хочу больше пытаться. Посмотри на меня. Посмотри на себя. Это чертовски несправедливо.

Мама понимает мое состояние на грани безумия. Она моргает, и слезинка катится по ее щеке. Вытираю ее, вижу, как окружающее меня пространство теряет четкость очертаний. Она знает, откуда я только что пришла. Она ненавидит саму мысль, что я загнана в ловушку и мне не выбраться оттуда самостоятельно. Я знаю, что она беспокоится обо мне. Она всегда очень переживала за то, что мне нужно выбраться оттуда до ее смерти. Но мы обе знаем, что этому не суждено случиться.

Уйти из синдиката Маккенны будет нелегко. Я знаю слишком много. Слишком много всего повидала. Если я уйду, я знаю, кого отправят охотиться на меня. Я не хочу, чтобы он был тем, кто убьет меня. Я бы справилась, если бы это был кто-то другой. Но не он. Я не могу смотреть ему в глаза, когда сделаю последний вдох. Это было бы еще хуже, чем сама смерть. Это был бы самый болезненный путь. Потому что на этот раз, после всего, что случилось... на этот раз, я знаю, что он не остановится.

Так что сейчас я просто должна выбросить все это из головы и сосредоточиться на том, что важно. По крайней мере пока я забочусь о матери. Это все, что я могу сделать.

Я иду в ванную, чтобы взять мокрое полотенце. Ей нравится, когда я обтираю ее. От этого ей становится лучше. Единственное небольшое утешение, которое я могу ей дать. Я кладу ей полотенце на лоб и смотрю, как она смотрит на меня. Ее старшая дочь. Ее гордость и радость.

— Знаешь что, Ма? — шепчу я. — Тебе не нужно беспокоиться обо мне. Потому что я собираюсь выбраться отсюда. И я собираюсь переехать в Калифорнию. Поближе к Эм. Может, я смогу помочь ей с учебной программой, кто знает. Я могу быть ее репетитором по математике.

Ее губы дергаются, и я почти вижу, как она улыбается, как раньше. Улыбкой, освещающей каждый уголок комнаты. Она всегда была такой красивой, а теперь от нее осталась лишь пустая оболочка.

— Она говорит, что погода там хорошая круглый год, — продолжаю я. — И моя подруга из средней школы обосновалась там же. Ты ведь помнишь Сару, верно?

Она моргает, но ее взгляд устремлен на мое лицо. В нем читается  восхищение. Сара все еще живет в Дорчестере, она работает в какой-то забегаловке и у нее четверо детей, но маме не обязательно об этом знать. Не хватало ей еще беспокоиться о том, что будет со мной и Эм. А я не хочу, чтобы она волновалась. Не хочу ее волновать. Я все еще чувствую вину за свой эмоциональный всплеск, так что я продолжаю.