Глава 18

Зефир

Сказать, что Зефир была в замешательстве, стало бы преуменьшением. Она понятия не имела, что, черт возьми, произошло.

За последние две недели ее муж отступил от своей политики «никаких сексуальных контактов», и их отношения в мгновение ока превратились из сожителей в приятелей по сексу, с условиями, о которых она понятия не имела.

После того, как он овладел ею в своем кабинете, непринужденно болтая со своими мужчинами, будто она не находилась на волосок от сильного оргазма, он отвез ее домой. Он поприветствовал собак, они поужинали, а потом, пока она убирала посуду, он перегнул ее через кухонную стойку, зажал в кулаке ее волосы и прорычал:

— Да или нет?

Она сказала «да», и ее трахнули. Медленно, целенаправленно, в такой контролируемой манере, что ей захотелось разорвать поводок, на котором он держал свой темп, попытаться выпустить зверя на волю. Она пыталась заговорить, а он лишь оттягивал ее волосы назад, выгибая шею и ударяя куда-то так глубоко внутри нее, что она теряла всякое рациональное мышление. Когда она затихла, он поднял ее на руки и уложил в ее кровать, оставив одну.

И с тех пор он трахал ее по всему дому — в ее постели, на диване, на балконе, нагнув над гамаком, прижав ее к душевой кабинке. Везде. И не то, чтобы она сожалела, но это оставляло ее смущенной и слегка неудовлетворенной. Потому что, хотя он брал ее везде, где мог, когда хотел, он держался отстраненно. Это всегда было под контролем, всегда в медленном темпе, и после этого она оставалась холодной. Он также никогда не кончал в нее. Вначале она думала, что это было сделано для защиты, и он просто забыл презервативы в пылу страсти, поэтому она сказала ему, что все в порядке, и стала принимать таблетки. Это ничего не изменило. Он не кончал в нее, не обнимал, не целовал, и хотя они физически близки как никогда, она никогда не чувствовала себя так далеко от него, как тогда.

Они перестали разговаривать так, как раньше. Каждый раз, когда она начинала разговор, решив, что поддастся и расскажет ему правду, он нагибал ее. Всегда сзади. Всегда медленно и уверенно. Всегда отстраненно.

От этого ей хотелось плакать.

Она ненавидела, когда он так делал — медленно имел ее мозги, а потом оставлял ее неудовлетворенной, желая большего. И за эти две недели он делал это очень часто. Она не могла сказать «нет» каждый раз, когда он просил, и потому что ей нравилось чувствовать его тело, прижимающееся к ней, и потому что она надеялась, что в этот раз будет лучше, что в этот раз он обнимет ее.

Но он так и не обнял.

За последнюю неделю она стала более угрюмой, более замкнутой, и ненавидела это. Чем больше она тянулась к нему, чтобы обнять, тем дальше он от нее ускользал. Чем больше она хотела говорить с ним и общаться, тем выше поднимались его стены. Она уже даже не знала, что ей делать.

Зефир прислонилась к бортику бассейна, глядя на пейзаж, который утратил для нее свою красоту. Это были выходные, ее выходной, и она проводила утро в бассейне под солнцем, прежде чем ей нужно было ехать в ВЛФ. Собаки валялись на палубе, и хотя Зефир никогда не любила плавать, ей нравился бассейн и нравилось находиться в воде. Плавая на спине, глядя в голубое небо и слушая звуки природы, она могла на несколько минут забыть о себе, уйти в мир внутри своей головы.

Громкий всплеск на другой стороне бассейна заставил ее открыть глаза, разрушив фантазии.

Ее муж плавно рассекал воду, проходя под водой, а затем всплывая, сбрасывая воду своей большой рукой, его золотые глаза блестели на солнце.

Она ненавидела, что ее сердце все еще трепетало каждый раз, когда он оказывался рядом.

Маленький сосунок.

Зефир поставила локти на бортики, прислонившись к стене бассейна, и смотрела, как он мощными взмахами прорывается к ней. Он остановился перед ней, их лица оказались на одном уровне, и Зефир продолжала наблюдать за ним, пытаясь понять, где находятся его мысли. Он, вероятно, делал то же самое.

Тихо подняв руку, она прикоснулась пальцами к шраму на боковой стороне его лица, провела по нему до уголка рта, пытаясь еще раз.

— Откуда у тебя это? — тихо спросила она, ощущая глубокую бороздку на омраченной плоти.

— Не знаю.

Его голос был хриплым, а руки прижались к ее бокам, заключая в клетку.

Как она и думала. Возможность того, что его память навсегда потеряна или искажена, становилась все более реальной. И если он не помнил причину своего шрама в последнее десятилетие и не помнил ее после последних месяцев совместной жизни, она сомневалась, что он когда-нибудь вспомнит, и ей пришлось смириться с этим.

И это была одна из причин, которая удерживала ее от того, чтобы рассказать ему правду об их прошлом, как бы сильно она ни хотела ее упустить — имелась причина, по которой его мозг забыл ее. Что, если она запустит что-то в его памяти, от чего его мозг явно пытается защитить его? Что, если она высвободит какую-то тяжелую травму, которую его разум подавляет? Она не могла рисковать этим не после того, как увидела, как далеко он зашел, как много тренировался, преодолевая свой недостаток, как спокойно он стал относиться к отсутствующему глазу.

Она медленно провела пальцами по его повязке, ощущая текстуру кожи. Он оставался неподвижным, позволяя ей исследовать.

Поколебавшись, она посмотрела на него в поисках разрешения.

— Можно?

Его руки напряглись, когда он схватился за бортик бассейна. Зефир заметила, как участилось его дыхание, когда ее палец задержался на его повязке. Что-то происходило прямо здесь, в этом бассейне, среди бела дня. Когда его единственный глаз остановился на ней, сделав заметный кивок, что-то произошло, сдвинулось, изменилось. Сердце заколотилось, она медленно подняла повязку, пока она не оказалась на его голове.

И ее сердце оборвалось.

Его веки были закрыты. Кожа, скорее всего, была сшита еще во время травмы, а шрам, начинавшийся от скальпа, представлял собой вертикальную, уродливую линию, проходящую через плоть век. Когда-то там был мощный, красивый золотой глаз, смотревший на нее с любовью. Она видела, как он светился от удовольствия, жара и привязанности.

Что-то отняло это у него, вырвало из его существа и оставило лишь шрам.

Ее глаза горели, она осторожно коснулась пореза на его веке, позволяя пальцу почувствовать приподнятую плоть. Он напрягся, когда ее пальцы коснулись шрама, а другим глазом внимательно следил за ней. Зефир изучала шрам, который он прятал под кожаной повязкой, и наклонилась вперед, нежно поцеловав.

Он резко вдохнул, его дыхание согрело ее шею.

Что бы ни происходило между ними, что бы он ни думал о них, он поделился с ней чем-то интимным, чем-то важным, чем-то глубоко личным. А это важнее всего на свете, верно? Это давало ей больше надежды, чем все остальное.

Он впустил ее под свою кожу. Ей просто нужно создать там свой дом.

Прижимая мягкие, нежные поцелуи к его шраму, она следовала по следам неровной линии, держа в руках его челюсть, чувствуя, как волосы на его лице смягчают ее ладони. Она поцеловала его в щеку, вниз по линии к уголку рта, все время замечая, как он держит себя, напряженный и жесткий, но все же принимая ее ласку. И она отдавала ее свободно, любя его так, как желало ее сердце, открыто, бесстыдно, обильно.

Она остановилась в уголке его рта, отстранилась на сантиметр, чтобы взглянуть на него, ее грудь вздымалась.

С той первой ночи в бою, когда она набросилась на него, он ни разу не поцеловал ее. За всю их возню и суматоху в доме он ни разу не поцеловал ее, хотя она умирала от желания его губ, его вкуса, была голодна так, как никогда не была, потому что он был рядом, но так далеко. Она держала его взгляд, мгновение застыло между ними, приглашение, мольба, призыв были ясны, когда она закрыла глаза, ожидая, молясь, надеясь, что он не оставит ее холодной вновь, что он сократит расстояние и запустит ее сердце там, где оно боролось в ее груди.

Он незаметно подтолкнул ее к задней стене бассейна, его мятное дыхание обдало ее лицо, его громоздкие руки сжали ее бока, его грудь прижалась к ее груди. Ее соски, такие чувствительные, как были, затрепетали. Она оставалась неподвижной, как река, ждущая, когда земля изменит свое русло, потечет туда, куда она потечет, поворачивая при наклоне.

— Тебе не следовало этого делать, Зефир.

Его слова были мягкими, в них ощущалась смертельная острота, заставившая ее плотнее зажмурить глаза. Зефир. Все еще не «радуга», так давно, что это стало воспоминанием, как «лучик солнца», имя, которое она хранила надежно спрятанным в ящике стола, чтобы вытащить, когда ей понадобится утешение.

Она ничего не сказала, просто держала его лицо, желание рассказать ему, кем она когда-то была для него, столкнулось с желанием защитить его разум от самой себя. Она с радостью приняла бы это бремя, если бы это помогло ему сохранить рассудок и безопасность.

И это было очень грустно, но она скучала по нему.

Он был рядом с ней, и она скучала по нему каждой клеточкой своего тела.

— Посмотри на меня, — приказал он, и она подчинилась, открыв глаза и встретившись с ним взглядом.

Его большой палец коснулся ее подбородка, удержал лицо на месте, и его лицо опустилось.

Сердце заколотилось в груди, и Зефир не сводила с него взгляда, когда он прижался ртом к ее губам, ее губы раздвинулись, когда он отстранился, наблюдая за ней, как ястреб, и снова прильнул к ее рту, впиваясь в него еще одним мягким поцелуем, скрывавшим агрессию, кипевшую в его теле.

Она закрыла глаза, отдаваясь ощущению его губ на своих, его волос на лице, трущихся о ее рот, его языка, проникающего за край, пробующего на вкус, его подбородка, удерживающего ее. Она взяла и снова коснулась пальцами его шрама.

И плотина прорвалась.

В мгновение ока он прижал ее к стене бассейна, ее рот открылся, и он стал грабить ее, как дикарь в бухте сокровищ, забирая, требуя и контролируя все, до чего мог дотянуться. Вода плескалась вокруг нее, когда она обхватила ногами его мускулистую талию, наклоняя голову в сторону, идя туда, куда он вел ее, следуя его примеру, пока он питался ее душой.