Глава 19

Анастасия

Кажется, я сделала что-то не так.

Потому что напряжение, витавшее в воздухе последние полчаса, просто душит.

Даже больше, чем когда он трахал меня на полу, лицом вниз, и заставил кончить сильнее, чем когда-либо.

Без презерватива.

Снова.

Но почему-то это меня не злит. В глубине души мне нравилось ощущение его горячей спермы внутри меня и трение его кожи о мою.

На самом деле, мне это так нравилось, что я, возможно, была немного одержима этим. И его грубым доминированием.

И коварным животным сексом.

И вообще всем, что с ним связано.

Но это неправильно. Я не должна быть настолько одержима им, что не могу выбраться из его ловушки.

Даже сейчас я не могу перестать смотреть на него, на его широкие плечи, обтягивающие рубашку. Но это не единственное, что обтягивает рубашку; еще его выпуклые бицепсы, грудные мышцы и даже живот.

Волна жара убивает фей в моем животе, и я сжимаю бедра, задерживая все ощущения, которые пытаются вырваться наружу.

Я натянула толстовку ранее, но не смогла найти трусики, поэтому я голая, и это кажется таким откровенным. Уязвимым, даже.

Мое дыхание затруднено, и я рада, что включила свой плейлист, когда мы сели, чтобы он не слышал громких вдохов и выдохов или того, как сильно я скрещиваю и разкрещиваю ноги.

Кроме того, даже на небольшой громкости мой плейлист дает мне покой и чувство мужества. В этом плане он даже сильнее спиртного.

Мы сидим друг напротив друга за журнальным столиком и едим заказанную мной пиццу. Вернее, я ем, а он критически изучает мое маленькое местечко. С его точки обзора, все должно выглядеть так убого. На потрескавшемся потолке, который украшают рисунки звезд, оставленные предыдущим жильцом, видны линии дыма.

Моя мебель скудная и никакая. Поскольку это однокомнатная квартира, у меня только диван, который можно превратить в кровать, и стол — тот самый, вокруг которого мы сидим. На полу.

Но он не смотрит на них, его внимание приковано к разбросанной повсюду одежде и посуде, скопившейся в раковине.

— Я собиралась убраться, — бурчу я.

Он снова смотрит на меня с небольшой ухмылкой.

— Я что-то сказал?

— Могу сказать, что собирался.

— Как ты можешь сказать?

— Ну, такие люди, как ты, не ценят хаос.

— Такие, как я?

— Чопорные и правильные.

— Любовь к организованности не имеет ничего общего с чопорностью и правильностью.

— Да, имеет.

— Нет. Ты живое доказательство этого.

— Как это?

— Ты сама чопорная и правильная, но не организованная.

— Я... не чопорная и не организованная.

— Ношение кружевных трусиков, питье воды из соломинки и всегда чистые и подстриженные ногти говорят об обратном. Кроме того, твоя манера речи спокойная и размеренная, будто тебя учили частные репетиторы говорить определенным образом.

Мой рот открывается, а кусок пиццы остается висеть в воздухе. Как и когда, черт возьми, он вообще обратил внимание на эти вещи?

Блин, даже я не обращаю внимания на половину из них.

Я должна была знать, что он будет представлять для меня опасность. Я должна была оттолкнуть его сильнее, когда могла.

Но сейчас это невозможно, не так ли?

Не тогда, когда я стала необъяснимо зависима от него, от его неземного лица и восхитительного акцента в глубоком голосе.

Не сейчас, когда встреча с ним приносит чувство покоя, которого я никогда раньше не испытывала.

Он опирается на руку, блеск в его глазах так похож на хищника, которому нравится забавляться со своей добычей.

— Скажи мне, что сделало тебя чопорной и правильной, Анастасия?

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

Я откусываю кусочек своей пиццы.

— Дай угадаю. Это как-то связано с твоей настоящей личностью, поэтому ты ее и сменила. Тебе было душно там, откуда ты родом? Поэтому ты уехала?

Мои уши нагреваются, но вместо того, чтобы сыграть ему на руку, я наношу ответный удар.

— А что насчет тебя?

— Что насчет меня?

— Как ты стал чопорным и правильным?

— Повторюсь, я не чопорный, но у меня классный приемный отец, спасший меня и мою сестру-близнеца из трущоб. Благодаря ему я превратился из гадкого утенка в прекрасного лебедя.

Он подмигивает, но за этим нет никакой игривости. Это похоже на маскировку чего-то темного и зловещего, пытающегося пробиться наружу.

— Что насчет твоих родителей?

Обычно я не спрашиваю. Я не интересуюсь людьми вообще, потому что предпочитаю не вмешиваться, но он мне интересен.

О причине потемнения в его золотых глазах.

Он откусывает пиццу, медленно жует, будто у него есть все время в мире.

— Я никогда не знал своего отца, а мать была шлюхой, которая так же, как и мы, не знала о личности мужчины, который оплодотворил ее. Когда она разозлилась на нас, когда нам было шесть лет, то сказала, что мы были продуктом группового секса, от которого она получила свою заначку наркотиков на месяц, и единственная причина, по которой она оставила нас, состояла в том, что у многих ее клиентов были перегибы с беременностью и лактацией.

Я заглатываю полный рот еды, но это связано не столько с информацией, сколько с его тоном, когда он говорил о своей матери.

За всю свою жизнь среди монстров я никогда не слышала, чтобы кто-то говорил о своей матери с таким ядом и чистой ненавистью. Словно он хотел бы, чтобы она стояла на краю обрыва, чтобы он мог столкнуть ее и смотреть, как она погибнет.

Нокс снова опирается на ладонь и наклоняет голову в сторону.

— Теперь, когда скучная информация убрана с пути, почему бы тебе не рассказать мне о своих родителях?

— Что о них?

— Ты упомянула, что твоя мать подвергалась насилию, и поскольку ты говорила о ней в прошедшем времени, полагаю, ее уже нет в живых?

Еда застревает у меня в горле, и требуется несколько глотков, прежде чем я могу протолкнуть образовавшийся там засор.

— Нет.

— Твой отец?

— Он жив...

— И?

— Что?

— Вы близки?

— Возможно. Возможно, нет.

— Ты не хочешь находиться рядом с ним?

— Нет.

— И почему же?

Я крепче сжимаю кусок пиццы, пока почти не раздавливаю.

— Потому что.

— Ясно. Он причина смены личности?

Моя голова дергается, и я понимаю свою ошибку, когда он хищно улыбается.

— Значит, он.

— Я не хочу говорить о нем.

— Тогда, о чем ты хочешь поговорить? О том, какая ты подозрительная или..., — он прерывается, когда из моего телефона раздается эхо песни «Nothing Else Matters» группы Metallica. — Ты получаешь небольшой пропуск за хороший музыкальный вкус.

Мои глаза выпучиваются.

— Тебе тоже нравится Metallica?

— Нравится? Их музыка течет в моих жилах с тех пор, как я узнал, что такое музыка. Посещение их концертов всегда является главным событием моего года.

— А у тебя случайно нет коллекции их продукции?

Я всегда мечтала иметь музыкальную атрибутику, но в моем доме это было запрещено.

— В подростковом возрасте я собрал много футболок, курток, толстовок и других товаров на тему группы. У меня даже есть пара наушников с выгравированным на них названием. Я бесконечно намекал, что хочу их, чтобы отец подарил их мне на день рождения. Они вернулись в Англию, и моя сестра вечно грозится уничтожить их, когда я не делаю так, как она хочет.

Я не могу сдержать улыбку, которая кривит мои губы от того, как беззаботно он говорит о Metallica и своей сестре. Это первый раз, когда я наблюдаю за этой легкомысленной частью его личности.

Он всегда напряжен в той или иной степени, но сейчас это притупилось.

— Твоя сестра кажется веселой.

— Нет, обычно она заноза в заднице. Упрямая, с характером, не терпящая возражений.

— Я нахожу язык с таким типом людей. Моя кузина такая же, и мы близки.. — я запинаюсь, когда во мне шевелятся нити грусти. — Были близки.

— Полагаю, ты также оставила ее позади?

— Я не оставила ее. Мы просто... по разные стороны битвы.

— Битва. Интересная терминология.

Я прочищаю горло, желая отвлечь его внимание. Он как кошка с мышкой, как только он увидит шанс нанести удар, он без колебаний им воспользуется.

— Ты слушаешь что-нибудь кроме Metallica?

— Я слушал Slipknot, Megadeth и Iron Maiden, когда был подростком. Отец часто раздражался, потому что я ложился спать и просыпался с громкой металлической музыкой в ушах.

— Ты больше так не делаешь?

— Не совсем.

— Почему?

— В юридической школе я не слушал много музыки, и это просто распространилось на то время, когда я сдал экзамен на адвоката и начал работать.

— Не понимаю, как кто-то может отказаться от музыки. Это помогает мне лучше сконцентрироваться.

— Я знаю это.

— Правда?

— Ты обычно в наушниках, когда работаешь. Я также знаю, что ты слушаешь старинную музыку.

— Ты сталкер?

— Я предпочитаю: профессиональный наблюдатель, как и ты.

— Я-я?

— Да, красавица. Я знаю, что ты иногда приходишь понаблюдать за мной.

Мои щеки пылают жаром.

— Нет.

— У нас стеклянные стены, если ты не заметила, и это значит, что я могу видеть тебя через них.

Я уставилась вниз на свои колени.

— Меня... не было рядом с тобой.

— Да. Твой отказ просто очарователен.

Я смотрю на него.

— Не называй меня очаровательной.

— Ну, ты очаровательна. Смирись с этим. — он показывает на мой телефон. — Почему тебе нравится старинная музыка?

— Я старая душа. Мне нравятся исторические романы, музыка десятилетней давности и все винтажное.

— Но ты занимаешься информационными технологиями.

— Старая душа с футуристическим мышлением.

Уголки его губ изгибаются в улыбке, прежде чем она распространяется по всему его лицу.

— Мне это нравится.

У меня перехватывает дыхание, и требуется несколько попыток, чтобы проглотить. Услышав, как он говорит, что ему это нравится, и при этом улыбается, я думаю, что, возможно, я ему нравлюсь.

А это просто глупо.

Если Нокс что-то и доказал до сих пор, так это то, что все, что, между нами, носит исключительно сексуальный характер, так что мне лучше убить этот маленький голосок, шепчущий внутри.

— Какая твоя любимая группа? — спрашивает он.

— У меня ее нет.

— Да ладно, у всех есть.

— Guns N' Roses, наверное. Они заставляют меня чувствовать себя сильной.