Поиск
1930
Командор
Прорези морщин на бледном лбу,
Тусклый взор.
Командор вошел в мою судьбу,
Командор.
Словно смертный грех, неотвратим
Его шаг.
Вырастает ледяной вслед за ним
Мрак.
Он стоит, стоит под моим окном
И ждет.
Нет, не будет сном, только сном
Его приход.
Вот я слышу на ступенях тяжкой гирей
Шаг ног.
Ведь его когда-то в Страшном Мире
Знал Блок.
Это значит, мне теперь не нужен
Ритм строк.
Это значит, мой последний ужин
Недалек.
1930
«Смотрим взглядом недвижным и мертвым…»
Смотрим взглядом недвижным и мертвым,
Словно сил неизвестных рабы,
Мы, изгнавшие бога и черта
Из чудовищной нашей судьбы.
И желанья, и чувства на свете
Были прочны, как дедовский дом,
Оттого, словно малые дети,
Наши предки играли с огнем.
День весенний был мягок и розов,
Весь — надежда, и весь — любовь.
А от наших лихих морозов
И уста леденеют, и кровь.
Красоту, закаты и право —
Всё в одном схороним гробу.
Только хлеба кусок кровавый
Разрешит мировую судьбу.
Нет ни бога, ни черта отныне
У нагих обреченных племен,
И смеёмся в мертвой пустыне
Мертвым смехом библейских времен.
1931
«Существуют ли звезды и небесные дали?..»
Существуют ли звезды и небесные дали?
Я уже не могу поднять морду.
Меня человеком звали,
И кто-то врал, что это звучит гордо.
Создал я тысячи каменных и других поэм
Вот не этими лапами своими.
Сейчас я, как все животные, нем
И забыл свое имя.
Я, наверно, скоро поверю в бога
Косматого, безлобого, как я сам.
Мне когда-то запретили строго
Поднимать глаза к небесам.
И всем завладело в человеке
Человечье жадное стадо.
Я сам из себя был изгнан навеки
Без жалости, без пощады.
А потом из человечьей кожи
Обувь шили непромокаемую, твердую.
…На небесах неужели как было, всё то же?
Я уже не могу поднять морду.
1932
«Где верность какой-то отчизне…»
Где верность какой-то отчизне
И прочность родимых жилищ?
Вот каждый стоит перед жизнью,
Могуч, беспощаден и нищ.
Вспомянем с недоброй улыбкой
Блужданья наивных отцов.
Была роковою ошибкой
Игра дорогих мертвецов.
С покорностью рабскою дружно
Мы вносим кровавый пай,
Затем, чтоб построить ненужный
Железобетонный рай.
Живет за окованной дверью
Во тьме наших странных сердец
Служитель безбожных мистерий,
Великий страдалец и лжец.
1932
В бараке
Я не сплю. Заревели бураны
С неизвестной забытой поры.
А цветные шатры Тамерлана
Там, в степях… И костры, костры.
Возвратиться б монгольской царицей
В глубину пролетевших веков,
Привязала б к хвосту кобылицы
Я любимых своих и врагов.
Поразила бы местью дикарской
Я тебя, завоеванный мир,
Побежденным в шатре своем царском
Я устроила б варварский пир.
А потом бы в одном из сражений,
Из неслыханных оргийных сеч,
В неизбежный момент пораженья
Я упала б на собственный меч.
Что, скажите, мне в этом толку,
Что я женщина и поэт?
Я взираю тоскующим волком
В глубину пролетевших лет.
И сгораю от жадности странной
И от странной, от дикой тоски.
А шатры и костры Тамерлана
От меня далеки, далеки.
1935, Караганда
«Я хотела бы самого, самого страшного…»
Я хотела бы самого, самого страшного,
Превращения крови, воды и огня,
Чтобы никто не помнил вчерашнего
И никто не ждал бы завтрашнего дня.
Чтобы люди, убеленные почтенными сединáми,
Убивали и насиловали у каждых ворот,
Чтобы мерзавцы свою гнусность поднимали,
как знамя,
И с насмешливой улыбкой шли на эшафот.
1938
«Не требуйте ненужного ответа…»
Не требуйте ненужного ответа,
Не спрашивайте резко: кто ты сам?
Многообразна искренность поэта,
Скитальца по столетьям и сердцам.
Я сыновей подобно Аврааму
Богам жестоким приносила в дар.
Я наблюдала разрушенье храмов,
Паденье царств, и гибель, и пожар.
Меня судил могучий Торквемада,
И он же сам напутствовал меня.
И гибель католической армады
С Елизаветой праздновала я.
Я разрушала башня феодалов
С Вольтером едким, с Бомарше, с Дидро.
И в сумраке Бастилии нимало
Не притупилось острое перо.
С парижской чернью пела и пьянела
Я в пламенном фригийском колпаке,
Со смехом безудержно чье-то тело
Влача на окровавленном песке.
Я небу и земле бросала вызов
В священный девяносто третий год.
Напудренную гордую маркизу,
Меня гильотинировал народ.
Изведала паденья и полеты,
Я превращалась в бога и раба.
Дана была мне участь идиота
И дантовская скорбная судьба.
Жила под солнцем, в мраке без просвета.
Была я жалкий нищий и мудрец.
Многообразна искренность поэта,
Познавшего глубины всех сердец.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: