Глава 42

АЙВОРИ

Рождество проносится в вихре всевозможных подарков и теплых улыбок в доме родителей Эмерика. Мы проводим остаток наших двухнедельных каникул в постели, окутанные в прочный кокон блаженства, свитый из нашего дыхания, поцелуев и прикосновений. Каждая секунда, прожитая рядом с ним, подобна сну, который может в любой момент оборваться, как только кто-то бесцеремонно потрясет меня за плечо, побуждая проснуться.

С тех пор, как я перебралась к Эмерику, наши выходы за пределы дома сводились только к посещению школы, еженедельными визитами к Стоджи и ужинам у Марсо по выходным. Не было никаких свиданий, походов в кино, ресторанов и даже романтических прогулок за ручку вдоль берегов Миссисипи. Мы довольствуемся тем, что происходит внутри нашего личного мирка, например, просмотром фильмов о бородатых пиратах, которых играют актеры с идеальными улыбками.

Откровенно говоря, мне плевать, как мы проводим свой досуг, пока со мной рядом есть Эмерик, чтобы заниматься этим вместе.

Как только я закончу школу, мы сможем сбросить с себя оковы запретных отношений между учителем и ученицей. Больше не нужно будет жить в страхе и постоянно оглядываться. И что тогда?

Эмерик говорит, что я покорю Леопольд, если только захочу этого. Но я не уверена, какой путь верен. Если сделка с деканом потерпит крах, то весь наш мир рухнет вместе с ней. Я намереваюсь добиваться всего сама. Пусть даже на это уйдут годы. Возможно, мне придется бесконечно обивать пороги и стучаться в двери до тех самых пор, пока я не набью им оскомину своим упорством.

Эмерик обещает, что переберется со мной в Нью-Йорк, пока я буду заниматься своим образованием. Это безумно воодушевляет и окрыляет меня, но я не могу настаивать на том, чтобы он оставил ради меня свою работу и семью.

Он говорит, что я вольна поступать так, как захочу. И я верю ему.

Этот декабрь ставит точку в этом сложном периоде моей жизни. Своеобразный эпилог жизни в Треме и моей потерянной семьи.

Январь же служит прелюдией к новой песне, требующей от меня ряда волевых решений.

Февраль же подобен глиссандо из домашних заданий, уроков игры на фортепиано и уютных вечеров с Эмериком.

Март же знаменует собой начало обратного отсчета до весенних каникул, а также отмечается не по сезону теплой погодой и...

Воспалением мочевыводящих путей.

Я сижу на унитазе уже тридцать минут и корчусь от боли, боясь шелохнуться лишний раз. Каждая, даже самая скудная струйка мочи обжигает меня между ног адским пламенем.

— Я так точно опоздаю на учебу.

Эмерик опускается на корточки возле меня и касается моего лба тыльной стороной ладони. Его голубые глаза полны нескрываемого беспокойства.

— Температуры по-прежнему нет, но все же ты остаешься дома. Точка. — Он протягивает мне стакан с водой. — Пей.

Больше жидкости вызовет больше позывов к мочеиспусканию, а следовательно, и новые приливы нестерпимого жжения.

— Хватит.

Он заставляет меня взять стакан, смыкая мои пальцы вокруг него.

— Обезвоживание — главная причина, по которой ты оказалась в таком положении.

— А еще перебор с сексом, — ухмыляюсь я, превозмогая дискомфорт и делая глоток.

— А вот это ерунда. — Эмерик нежно скользит ладонями вверх по моим обнаженным бедрам. — Старайся пить побольше жидкости.

Я через силу делаю еще глоток, сверля его суровым взглядом. Взъерошенные пальцами черные волосы на его голове — это просто крик сексуальности, но в то же самое время аккуратно выбритые бока придают ему солидности профессора. Свежевыбритый, пахнущий настоящим мужчиной, облаченный в стильный серый жилет и пиджак, Эмерик реально способен покорить себе весь мир. Ну, по крайней мере, школу, заполненную самовлюбленными подростками из богатеньких семей.

Мои волосы немыты и собраны в небрежный хвост, и на мне нет ничего, кроме футболки Эмерика с логотипом Guns N’ Roses. Как бы я не спешила, мне уже не суждено успеть на учебу. Внутри меня пробуждается тревога. Впервые за четыре года я пропущу день занятий в школе.

— Я понимаю, насколько тебе сейчас больно. — Он забирает у меня стакан и проводит большим пальцем по моей нижней губе. — Мой отец принесет тебе лекарства.

Мое тело вновь пронизывает острая боль, когда из меня вырывается очередная струя мочи. Я взвываю от невыносимой рези, не в силах даже сдерживать слез.

— К черту все. — Эмерик ослабляет узел своего галстука. — Я остаюсь с тобой.

— Ты что? — Я хватаю за руку, решительно вцепившуюся в ворот рубашки. — И что это изменит? Ты будешь сидеть здесь и наблюдать за мной, оседлавшей этого фарфорового коня?

— Да.

Его глаза блестят.

— Ужасная и бредовая затея. — Я переплетаю наши пальцы и держу наши руки между своих колен. — Как будет выглядеть наше совместное отсутствие, учитывая, что никто из нас до этого не пропускал занятий? Люди обязательно заподозрят что-то.

Свободной рукой он проводит по моей щеке, выражение его лица полно терзаний. То, что нам приходится скрывать наши отношения, то, что я заболела, и он вынужден оставлять меня одну, все это душит Эмерика.

Я подаюсь вперед и целую его в губы, жалея, что все еще не успела почистить зубы.

— Мне и так неловко, представь, как мне будет под твоим пристальным взглядом.

Хотя, честно говоря, меня не так уж и смущает вся эта ситуация. Мне довольно быстро удалось свыкнуться с его опекой. Эмерик буквально лишил меня личного пространства, окутывая меня вниманием, изучая каждый мой шаг, независимо от того, наступило ли у меня время месячных или, например, я просто хочу принять душ. Он всегда рядом, и я не виню его в этом, так как сама буквально одержима им.

Выпрямившись, бросаю в его сторону один из его излюбленных приказов.

— Ступай.

В эту минуту я жду, что его челюсть напряжется, и в голосе послышится жесткость, но то, что я вижу в его глазах — нечто совершенно из другой оперы. Это что-то, что разрасталось между нами на протяжении нескольких месяцев, то, что множилось от каждой минуты, проведенной вместе, и даже когда нам приходилось расставаться, лишь набирало силу. Словно, достаточно окрепнув, все, что мы испытывали к друг другу, наконец-то окончательно сформировалось в цельное чувство и яростно рвется наружу.

Эмерик обхватывает мои бедра.

— Я люблю тебя.

Вот оно, то самое. Произнесенное без пафоса и лишней мишуры, встреченное без наигранных слез и принятое без ненужных ответных реакций.

Честно, по-настоящему, здесь и сейчас. Вот так вот запросто.

В уборной.

Я обнимаю ладонями его лицо, наши взгляды встречаются, а сердца звучат в унисон.

— Ты специально подбирал момент, чтобы сказать мне это?

Эмерик ухмыляется.

— Не говори мне, что ты не знала об этом до этой минуты.

— Ты прав. Но девушка навсегда сохраняет в памяти тот момент, когда тот, в кого она влюблена, признается в чувствах. — Я сдерживаю смешок. — И теперь я до конца своих дней обречена помнить момент, когда сиденье от унитаза впивалось в мою задницу.

Он прижимается лбом к моему.

— Ты сказала: «в кого влюблена»?

— Это не просто какая-то там влюбленность. — Я одариваю Эмерика поцелуем. — Влюблена в моего безумно горячего учителя, который ко всему прочему является чертовски самоуверенным. А еще он — мужчина, которого я люблю.

Совершенно не имеет значения: сижу ли я на унитазе, распластана ли на пианино Эмерика или оседлала его колени. Это наш сокровенный мир, и он куда важнее всего, о чем я только могу мечтать. Наши отношения рискованны и отчасти сокрушительны, и дело не только в физической тяге. Мы нуждаемся в друг друге не только по тому, что наши тела идеально сливаются в единое целое. Главная причина в том, что наши сердца бьются в едином ритме.

— Скажи это, — шепчет Эмерик.

— Я люблю тебя. — Я не первая женщина, от которой он слышит подобное признание, но меня переполняет уверенность, что буду последней. Я провожу рукой по его волосам. — Моя любовь — из тех, что никогда не закончится предательством.

Его хватка на моих бедрах снова усиливается.

— Наша любовь вовсе не закончится. Ни по какой бы там ни было причине...

Эмерик целует меня нежно, страстно, с полной самоотдачей, словно стремясь подчеркнуть всю глубину своих слов. Наш поцелуй длится до тех пор, пока меня не накрывает очередной позыв освободить мочевой пузырь.

И так уже прилично опаздывая, Эмерик тратит дополнительное время, чтобы уложить меня в постель и буквально завалить прикроватную тумбочку едой и напитками. Затем он покидает спальню, но лишь для того, чтобы вернуться через несколько секунд с Шубертом на руках.

Я перекатываюсь на бок, преодолевая дискомфорт.

— Я смотрю, ты предусмотрел абсолютно все.

— Не все. — Он сажает Шуберта рядом со мной, поглаживая его, на что тот отвечает довольным мурлыканьем. — Я так и не нашел способа остаться сегодня рядом с тобой.

— Вы опаздываете, мистер Марсо. Советую поспешить.

Он снова награждает меня горячим поцелуем.

— У папы есть свой пароль для входа, поэтому тебе не стоит тревожиться. Оставайся здесь. Он скоро будет.

Я закрываю глаза, запустив руку в шерсть кота, предпринимая попытку игнорировать вновь нарастающие позывы бежать в туалет. Эмерик на мгновение замирает в дверях, прежде чем его шаги стихают в коридоре.

Звуковой сигнал сообщает мне, что он поставил дом на сигнализацию, а хлопнувшая дверь свидетельствует о том, насколько Эмерик раздосадован тем, что вынужден уезжать.

Мне понадобилось всего несколько минут, чтобы погрузиться в сон. Но это сбивчивый, поверхностный сон, который вынуждает меня балансировать между явью и сладким забвением. Я совсем теряю счет времени, растворяясь в мыслях об Эмерике и нежности и заботе, которыми он меня окружил, несмотря на то, что мой организм настойчиво требует освобождения и очередного похода в туалет.

В какой-то момент система сигнализации оповещает меня об отключении и о том, что кто-то вошел в дом, заставляя меня открыть глаза. Заставив себя подняться, я стремглав мчусь в уборную. После очередного сеанса обжигающей боли, я судорожно пытаюсь отыскать какие-нибудь шорты. По крайней мере, лишнее белье мне точно не помешает.