— Как, черт возьми, ты не сходишь с ума прямо сейчас? — угрюмо спрашивает она, запихивая в рот очередную жареную картошку.

— Мне плевать на всех этих людей. Мне насрать, понравится ли им моя игра или я сам. Это игра с низкими ставками. Единственное мнение человека, которое имеет для меня значение — это твое, а я уже играл для тебя. Эти ублюдки могут валить на хрен.

Сильвер на секунду задумывается.

— Значит... тебе все равно, что думает мой отец? Его мнение о тебе не имеет для тебя никакого значения? Даже самую, самую малость?

Ладно, она меня поймала. Наверное, меня волнует мнение Кэма. Совсем чуть-чуть. Но мне не нравится признаваться в этом. Пожав плечами, я запечатлеваю поцелуй на ее виске, хмыкнув.

— Я думаю, это будет немного отстойно, если он решит, что я заурядный. Но это не помешает мне подняться туда и поиграть, Argento. — Наклонившись чуть ниже, так что мой рот оказался совсем рядом с ее ухом, я осторожно шепчу следующие слова. — Если бы я страдал от страха перед выступлением, то не стал бы трахать тебя на глазах у толпы людей, правда, Dolcezza?

Сильвер дрожит, словно вспоминая ту ночь, когда мы спустились в подвал «Роквелла» и отдались нашим самым низменным желаниям. Для меня это было не такое уж долгое падение с невинности — я уже давно был развратным ублюдком — но для Сильвер это падение, должно быть, было похоже на прыжок с парашютом без гребаного парашюта.

Ее глаза лихорадочно блестят, щеки пылают, когда она отстраняется и смотрит на меня. Я пристрастился к виду Сильвер, когда она возбуждена; ее прерывистое дыхание в горле и то, как она облизывает губы, как будто она может внезапно убить человека за стакан воды, делает мой член твердым каждый раз. Еще секунду назад она боялась того, что произойдет, когда займет свое место на крошечной низкой сцене в углу закусочной. Все, что потребовалось, чтобы отвлечь ее и прогнать ее беспокойство, было упоминание о моем твердом члене внутри нее.

Я действительно чертовски хорош.

— Ты выглядишь довольным собой. — Сильвер проводит пальцами по моим волосам, и теперь моя очередь дрожать; я теряю голову всякий раз, когда она касается моего скальпа. Я ничего не могу с этим поделать. Интересно, знает ли она, насколько я совершенно бессилен против нее, когда она вот так прикасается ко мне? — Но это совсем не то, что трахать меня на глазах у толпы людей, — говорит она.

— Ты думаешь, что играть на гитаре страшнее, чем куча людей, наблюдающих, как в тебя проникают?

Девушка смеется, густо краснея. Боже, моя маленькая Сильвер Париси. Моя. Она понятия не имеет, как чертовски красива. Она робко кормит себя жареным картофелем, пытаясь спрятаться от меня за завесой своих волос.

— Тогда я обнажила свое тело для всеобщего обозрения. — Она на секунду задумывается. — Я знаю, что это звучит глупо, но... когда я играю, то чувствую себя по-особенному. Я как будто обнажаю свою душу. И это почти так же пугает, как и ты, Алессандро Моретти.

Осторожным прикосновением я убираю ее волосы за ухо, снимая щит, который она поставила, чтобы скрыть свое смущение.

— Это вовсе не звучит глупо. В этом есть смысл. Но ты просто гребаная легенда. Ты заставляешь эту гитару плакать, когда играешь на ней. Люди просто сойдут с ума. И... кстати, я вовсе не пугаю. Меня просто неправильно понимают.

— Ха! — Она прикрывает рот тыльной стороной ладони. — Ты ведь знаешь, что пугаешь людей, верно?

— Только тех, кто выводит меня из себя.

— Вчера за обедом ты чуть не довел Холлидей до слез.

— Ну да, конечно. Она вывела меня из себя. Мне нравится Холлидей. Похоже, она тоже имеет дело с собственным дерьмом дома. Но она приложила руку к тому, чтобы превратить твою жизнь в кошмар наяву. Это займет больше, чем пара кусков торта и несколько слез, чтобы компенсировать это.

— Может, мне заставить ее ходить босиком по раскаленным углям? — Сильвер приподнимает бровь, и этот комментарий — явный намек.

Она думает, что я слишком строг к ее раскаявшейся подруге. Сильвер хороший человек. Каким-то образом, несмотря ни на что, она все еще пытается увидеть хорошее в других людях, чтобы дать им второй шанс, в то время как я больше придерживаюсь мнения, что люди — это собачье дерьмо, которое должно истекать кровью в обмен на второй шанс.

— Она не Кейси, — тихо говорит Сильвер, макая жареную картошку в свой молочный коктейль. — Холлидей мягче. Менее устойчивая. Если бы это Кейси пыталась снова завоевать мое расположение, тогда все было бы по-другому. И хочешь знать, что я думаю?

Постоянно. Всегда. Нутро твоей прекрасной головы интригует меня до чертиков. Меня смущает то, как много времени я трачу на размышления о том, что там происходит.

Я прочищаю горло.

— Конечно.

— Думаю, что тебе, вероятно, следует последовать моему примеру и быть немного помягче с Зандером. Он действительно пытается все наладить с тобой.

Моя улыбка хочет съежиться и умереть, простое упоминание о Зандере Хокинсе производит такой эффект, но я твердо фиксирую ее на месте.

— У него толстая кожа. Он может это вынести.

— Возможно, — соглашается Сильвер, склонив голову мне на плечо. — Но в один прекрасный день он сдастся. Он перестанет пытаться, и что тогда? Думаю, ты просто должен спросить себя... помимо того факта, что он заплатил кому-то, чтобы попытаться убить тебя, и знал, кем был твой отец, когда вы, ребята, встретились, ты думаешь, что он действительно был твоим другом? Если так, то тебе, вероятно, следует простить его и двигаться дальше, прежде чем ты потеряешь его насовсем.

В течение следующих тридцати минут люди медленно просачиваются в закусочную. В животе у меня все переворачивается, и я начинаю жалеть, что пошутила насчет того, что меня стошнит прямо на сцене. Какого черта я опять согласилась на это? О чем я только думала? Я провела весь прошлый год, пытаясь убедить людей не замечать меня, не пялиться на меня, не привлекать к себе внимания, и теперь целенаправленно ставлю себя в центр внимания, прося жителей Роли сделать прямо противоположное.

Это все папа виноват. Если бы он не преподнес это так, что мы выполняем какую-то общественную работу в Роли, помогая Гарри, то я бы сейчас лежала на диване Алекса, свернувшись калачиком и смотря телевизор.

Алекс идет через всю закусочную. Он настраивает мою гитару так, чтобы звук шел через большие колонки, которые Гарри установил по обе стороны маленькой треугольной сцены, уютно устроившейся в углу в задней части закусочной. Я смотрю на него, мои пальцы покалывает как сумасшедшие, адреналин проносится через все мое тело. Черт, я вообще не смогу играть, если буду так сильно трястись.

Я стою спиной к людям, занимающими свои места в кабинках, вокруг столов и у стойки, стараясь не паниковать каждый раз, когда раздается звонок над дверью и появляется кто-то новый. Алекс, кажется, совершенно не замечает того количества людей, которые не боятся погоды и вышли из дома только для того, чтобы посмотреть, как мы играем. Парень невозмутим, когда велит мне сесть на табурет и устанавливает микрофон, в который я буду петь песни. Я в нескольких секундах от того, чтобы разрыдаться, когда Алекс просит меня сказать что-нибудь в микрофон, чтобы проверить уровень звука.

Он почти роняет микрофон, когда смотрит на меня, и видит, в каком я состоянии. Положив ладони мне на плечи, парень пригибается, чтобы оказаться на одном уровне со мной.

— Эй, эй, эй. Ты реально так напугана? Если хочешь, мы можем уйти отсюда прямо сейчас. Моя квартира в тридцати секундах отсюда, через дорогу. Мы запремся в квартире еще до того, как кто-нибудь поймет, что мы сбежали.

Я издаю хриплый смешок.

— Гарри никогда меня не простит. Посмотри на всех этих людей, которые пришли. Он сегодня вечером собирается удвоить свои доходы…

Здесь действительно очень много людей. Они заказывают кофе и горячие бутерброды, тихо переговариваясь друг с другом в своих маленьких группах, но все их стулья повернуты к нашему темному маленькому углу, так что они могут лучше видеть таинственных музыкантов, которые будут выступать здесь сегодня вечером.

— Узнаешь кого-нибудь? — бормочет Алекс, бросив равнодушный взгляд через плечо.

Я медленно киваю.

— Холлидей привела своего младшего брата. Они сидят за стойкой. Папа сидит через пару мест от них. Какого черта он так нервничает? Не он же стоит здесь на сцене.

Но лицо отца, каким бы озабоченным оно ни было, обнадеживает. Он подстриг бороду, которая уже начала казаться немного жутковатой, до приемлемой длины щетины, и надел рубашку на пуговицах под пуховик, что полностью нарушает его новый дресс-код «я-никогда-не-буду-носить-что-нибудь-элегантное-снова-потому-что-твоя-мать-не-может-заставить-меня». Дресс-код я полностью одобряю. Хотя темно-серый материал ему очень идет. Я бы никогда не сказала ему об этом в лицо, но он действительно выглядит очень эффектно.

Я продолжаю прочесывать закусочную, высматривая знакомые лица.

— Здесь Гарриет Розенфельд из школы.

Алекс ухмыляется, распутывая длинный кабель и вставляя его в заднюю часть усилителя.

— Аааа. Трубачка. Ты ведь рада, что согласилась давать мне уроки вместо того, чтобы подсунуть меня ей? Сегодня вечером я мог бы играть Reveille с ней…

— Я не соглашалась давать тебе уроки. Ты не оставил мне выбора. О боже... это?..

Алекс смотрит вверх, следуя за моим взглядом, и его руки все еще лежат на гитаре.

— Ага, это она, — отрезает парень. — Я не разговаривал с ней с тех пор, как она тогда пришла в квартиру. Хотя она все время звонила…

С другой стороны, пробираясь сквозь толпу, социальный работник Алекса, Мэйв, похоже, пытается найти место, чтобы сесть. Она замечает свободное место в баре и быстро занимает его... прямо рядом с моим отцом.

— Хорошо. — Алекс прочищает горло. Он вдруг выглядит несчастным.