— Она намазала мне волосы какой-то липкой штуковиной, чтобы они стояли!

Матео бросает сумку на пол своей спальни и прислоняется к дверному косяку.

— Все хорошо. Лоик, ты круто выглядишь, — говорит он, придавая своему голосу нотку энтузиазма.

Консуэла резко оборачивается, раскрасневшаяся и напряженная, на лице у нее чересчур много макияжа, а волосы уже выбиваются из шиньона.

— Матео, быстрее! Ты переодеваешься? У тебя есть костюм?

Он пересекает коридор и идет в сторону ванной, только чтобы успокоить ее.

— Да и да. Я спущусь через минуту.

Он всегда ненавидел вечеринки родителей, но обычно его заранее предупреждали о них, так что он успевал принять какие-то меры или придумать предлог для ухода. Проведя положенные полчаса, пожав руки и ответив на десяток другой вопросов о школе, его планах на университет и наличии девушки, ему, как правило, удавалось ускользнуть относительно незамеченным под предлогом домашней работы. Но сегодня этот номер, явно, не пройдет — он будет в центре внимания в присутствии не только тренера, но и своих приятелей по прыжкам, так что придется как-то пережить поздравления, лесть и похвалу, как если бы он это заслужил. Как будто все это имеет значение, как будто ему есть дело до Национального чемпионата, Олимпиады и карьеры прыгуна, в то время как вся его жизнь, похоже, трещит по швам. Обрушивается, падает и раскалывается у его ног, точно ствол падающего дерева: его ветви шевелятся и дрожат, словно всем своим беспокойством показывают, что произошло что-то ужасное.

Нарядившись в черные костюмные брюки, ремень с серебряной пряжкой и белую рубашку с распахнутым воротником и закатанными до локтей рукавами, Матео медленно спускается по лестнице. Душный воздух, липкий от жара тел, еды и духов, тихий гомон голосов, музыки и общего веселья — все они поднимаются ему навстречу. Он придает своему лицу выражение, как ему кажется, расслабленной вежливости. Легкая, не слишком вымученная улыбка; дружелюбное открытое поведение; облик спокойной уверенности. Все это болезненно контрастирует с царящими внутри него нервозностью и смятением.

Он достигает подножия лестницы, и вечеринка будто раскрывается и поглощает его целиком. Первый этаж кишит людьми, которые высыпают во внутренний дворик: мужчины в ярких цветных рубашках, полуобнаженные в теплый июньский вечер женщины. Отец включил систему объемного звучания, поэтому во дворе оглушительно шумно. Отвечая на теплые потные рукопожатия, повышая голос в ответ на приветствия, похлопывания по спине и плечам, Матео набирает полные легкие горячего душного воздуха и с благодарностью принимает высокий бокал с шампанским, пока пробирается к относительной прохладе сада. Алкоголь шипит в пустом желудке, ноздри щекочет вонь отцовских кубинских сигар; он чувствует, как за воротником собирается пот, когда старается расслышать реплики гостей, напрягает голос, отвечая на мириады вопросов и благодаря за бурные комплименты.

— Эй, это же мой золотой мальчик! — Его неожиданно перехватывает Перес, подошедший откуда-то сзади, крепко хватает за плечи и весело встряхивает.

Испугавшись, Матео чуть не заезжает тренеру локтем в лицо, когда тот разворачивает его, крепко обнимает и несколько раз похлопывает по спине. Вокруг уже начинают собираться люди. С красным лицом и фальшивым смехом Матео напрасно пытается увернуться от больших потных рук тренера, которые взъерошивают ему волосы и шлепают сзади по шее.

— Вы смотрите на следующего олимпийского чемпиона, — объявляет он собравшейся толпе. — Безупречное выступление в Брайтоне, ни одного сорванного прыжка — выиграл на целых сорок баллов! Все двадцать пять прыжков получили абсолютные десятки, включая Винт, идеальный прыжок со стойки на руках назад с двумя оборотами сгруппировавшись и, наконец, Большой прыжок из передней стойки! — Гости кивают, улыбаются и вежливо поздравляют Матео, хотя всем уже ясно, что Перес выпил, его темно-красное лицо покрыто потом, а в дыхании чувствуется сладкий аромат бренди. — С таким набором в следующем году он отправит китайцев и американцев домой в слезах!

Улыбаясь сквозь стиснутые зубы, Матео смущенно качает головой и пытается выбраться из объятий Переса. Ему хочется пробраться к Заку и Аарону, стоящим в углу со скучающим видом. Но не успевает он подойти к ним, как Перес его догоняет.

— Сегодня можешь отпраздновать, но с завтрашнего дня возвращаешься к прежнему режиму питания...

— Знаю.

— Ну и поскольку заканчивается школа... Напомни, когда именно?

— Через две недели.

— Значит, в этом случае через две недели — через две недели начнется настоящая тренировка. Олимпийская тренировка. Забыл, я тебе показывал твое расписание?

— Несколько раз, — с натянутой улыбкой отвечает Матео.

— Никаких каникул, никаких вечеринок, никаких посиделок допоздна, никакой вредной еды... — Перес разрезает воздух рукой, как будто вычеркивает пункты в списке. — И самое главное... Ты знаешь, Матео, что самое главное?

Тот устало качает головой.

— Никаких девушек! — громко сообщает Перес на всю комнату. — Никаких девушек и никакого секса!

Головы вокруг них оборачиваются, люди хихикают, к щекам Матео приливает кровь. Он отворачивается от пьяного тренера и пробирается сквозь толпу. Ему удается оторваться от Переса, только чтобы столкнуться с новыми соседями, которые протягивают ему потные руки.

Этот вечер кажется ему тщательно продуманным театром, основной целью которого является возможность родителей похвастать достижениями своего сына, их домом, богатством, идеальной маленькой семьей. А гости — актеры, играющие роли гуляк и поклонников, хотя большинство из них едва его знают и не имеют ни малейшего интереса к прыжкам. Его отец, окруженный компанией друзей по гольфу и коллег, общителен и внимателен, размахивает сигарой и поглощает вино, смеясь над своими же шутками, становясь болтливее с каждым бокалом и развлекая гостей подробным рассказом о своей деловой поездке в Каир. В другом углу комнаты, перед эркером, стоит его мать, вся ее поза выражает достоинство, рука лежит на бедре, сигарета рисует в воздухе небольшие завитки дыма — высокая и элегантная в окружении коллег по работе и друзей по обеду, чьи бокалы с красным вином светятся в отраженном вечернем свете.

— Консуэла? Консуэла, еще вина! — обращается его мать к няне, стоящей возле Лоика, который крепко держит ее за руку и с трудом переносит возгласы и трепания по голове от потока разодетых взрослых; они, казалось бы, выстраиваются в очередь, чтобы восхититься тем, какой он невинный, светловолосый и восхитительный. Несмотря на то, что Лоик привык, что его выставляют напоказ на бесконечных вечеринках, свадьбах и других приемах, он не слишком-то рад, хотя его серьезное выражение лица и унылые глаза лишь усиливают шумиху со стороны гостей. На миг его охватывает паника, когда Консуэла за его спиной исчезает, но тут сквозь толпу к нему пробирается Матео и протягивает руку, которую Лоик тут же хватает обеими ладошками и следует за старшим братом через подлесок, в глубину испещренной тенями террасы.

— Иди сюда. — Он садится по-турецки напротив своего брата, спиной к вечеринке, и ставит на траву между ними тарелку и стакан.

Лоик с благодарной улыбкой смотрит на него, на его лице читается явное облегчение.

— Можешь остаться со мной?

— Конечно. Знаешь что? Я тоже ненавижу эти вечеринки.

— Но все хотят поговорить с тобой, — говорит Лоик, прежде чем закинуть в рот очередную порцию волована⁶. — Ты всем нравишься.

— Я им не нравлюсь, многие меня даже не знают. Просто они глупые и услышали о соревновании. — Матео смотрит на серое лицо своего брата и впервые ловит себя на мысли: каково это быть братом, которого похлопывают и гладят по голове, но все время не замечают — его родители, друзья и даже сам Матео.

— Понимаешь, это все не по-настоящему, — пытается он объяснить. — Их дружелюбие, вопросы, милая болтовня. Я просто должен притворяться, что счастлив, польщен или заинтересован. Все это игра под названием «Давай притворимся».

— Вот почему мама с папой всегда ходят на вечеринки? Потому что им нравится играть в игру «Давай притворимся»? И ты любишь прыжки в воду тоже из-за этой игры? — спрашивает Лоик.

Вопрос застает его врасплох.

— Нет! — быстро восклицает он. — Я люблю... — Но потом, сомневаясь, замолкает. Внезапно его осеняет: ему не нужно врать брату. На этот раз он не торопится закончить разговор, не стремится сказать лишь то, что тот хочет услышать, лишь бы поскорее уйти. — Раньше я любил прыжки, — тихо и осторожно начинает он, как будто признается в этом самому себе. — Большую часть времени у меня все болело, или тренировка была настолько интенсивной, что мне казалось, я вот-вот упаду в обморок. Но чем больше я тренировался, тем лучше становился — это приятное чувство, что ты в чем-то действительно хорош. И вроде хорошо быть лучшим. Как только ты станешь лучшим, тебе захочется им оставаться. Тебе не захочется, чтобы это ощущение пропадало. Но тут появляются другие прыгуны и начинают тренироваться еще усерднее, и тебе приходится прикладывать усилия, чтобы просто оставаться лучшим.

— Так ты лучший прыгун в мире? — спрашивает Лоик с широко раскрытыми глазами.

Матео чувствует, как слегка улыбается.

— Нет, в том-то и проблема. Я один из лучших. Возможно, самый лучший в стране. Как только ты им становишься, это ощущение поначалу кажется тебе потрясающим, а потом ослабевает. Люди начинают ожидать, что ты выиграешь соревнования, а если этого не происходит, испытывают разочарование. Так что тебе хочется снова чувствовать себя лучшим. И ты тренируешься еще усерднее и пытаешься стать лучшим во всей Европе, а потом и во всем мире.