Лоик поднимает в свете сумерек второй волован, чтобы отыскать в нем помидоры.

— Так, ты именно этого хочешь? Стать лучшим во всем мире?

Матео закусывает уголок губ и оборачивается через плечо на толпу людей на террасе, с каждым глотком шампанского их голоса делаются все громче.

— Нет. Больше нет.

Он сам удивлен сказанным, а Лоик продолжает жевать с невозмутимым видом.

— Почему?

— Потому что... — Матео сглатывает, в горле внезапно пересыхает. — Потому что после соревнования в эти выходные я понял, что мне больше не нравятся прыжки.

— Но ты выиграл!

— Да. Но я понял, что меня это больше не волнует. Понял, что мне плевать на то, что думает обо мне отец или Перес. Понял, что меня от них тошнит — тошнит от того, что они постоянно говорят мне что делать.

— Значит, ты собираешься все бросить? — Впервые за весь разговор Лоик кажется слегка испуганным. — Папа... папа разозлится...

— Ну да.

— Просто скажи ему, что ты уже взрослый и не хочешь, чтобы он указывал тебе, — предлагает Лоик. — Но говори вежливо, — нервно добавляет он. — С уважением.

Матео улыбается, но чувствует, как его горло сжимается.

— Как бы я этого хотел, приятель. Хотел, чтобы это было так просто.

Тут из дверей в зимний сад его окликает отец; выглядит он раздраженным, поэтому Матео оставляет Лоика развлекаться играми на мобильном, а сам возвращается на вечеринку. Он знакомится с новыми соседями и снова погружается в жар и гомон. Когда наступает черед Винчестеров стучать его по голове, хлопать по спине и пылко улыбаться, расспрашивая о подготовке к Олимпиаде и сообщая ему, что их трехлетний малыш уже показывает поразительную подвижность в области гимнастики, Матео допивает свой бокал, который вновь наполняет один из проходящих мимо официантов. Он разглядывает толпу, но никаких признаков присутствия Джерри и Лолы, слава Богу, не находит. Видимо, они благоразумно решили пропустить весь этот цирк. Сейчас звук уже достигает своего максимума. Кажется, что все разговаривают со странной оживленностью, а в нем лишь нарастает отчаяние из-за искусственности происходящего, перекрикивающего гостей голоса матери, но больше всего из-за ощущения себя самозванцем — это кто-то другой строит из себя спортивного героя, а сам он на самом деле никто и ничто: налет грязи на уже и так потускневшей земле, испорченный экземпляр человеческого существа, который следует уничтожить, привязать к камню и сбросить в море, тем самым сделав мир спокойнее, здоровее и чище. Даже разговаривая, выпивая, смеясь и приветствуя гостей родителей, он чувствует, будто тонет — он уже так низко, что почти достиг самого дна. Это не какой-то там драматичный упадок сил. По сути, самое дно — очень прозаичное явление: это просто неспособность видеть в чем-то смысл и только удивление, почему же все вокруг кажется настолько плохим, мучительным и неправильным. Он чувствует, будто застрял между миром мертвых и живых и не может представить места хуже. Все эти люди — как они могут говорить, улыбаться и смеяться? Разве они не чувствуют его боли, горя, отчаяния? Или он настолько хороший актер? Он чувствует себя так ужасно, что весь мир просто не может не остановиться и не страдать вместе с ним. С одной стороны, он отчаянно пытается сохранить видимость, а с другой — ему нестерпимо хочется рвануть сквозь стеклянную стену оранжереи, чтобы острые осколки разорвали его в клочья и он, наконец, понял свои чувства. Он глядит на розовые губы миссис Винчестер, они открываются и закрываются, открываются и закрываются; слушает глубокий рокочущий смех мистера Винчестера, пыхтение его сигары и скрипучее дыхание, и ему хочется закричать: «Заткнитесь! Заткнитесь! Заткнитесь, вы все!» Весь мир, похоже, превратился в лабиринт движущихся зеркал, где он бродит один, лихорадочно выискивая выход в свою настоящую жизнь, где люди целы, имеют практическую значимость и ведут себя искренне. Но, проснувшись утром в разгромленной комнате, он каким-то образом очутился в кошмаре. Он хочет сбежать, уничтожить все, хочет уснуть... Нет, не уснуть, черт подери — он хочет проснуться!

Спустя целую вечность, ему удается выбраться из цепких лап Винчестеров; пока родители стоят к нему спиной, он ускользает обратно в сад. Опускаются сумерки, Консуэла уводит Лоика спать, во дворике задержалось несколько курильщиков, а остальных гостей ночная прохлада загнала внутрь. В пятнах света кружится, а потом исчезает большой бледный мотылек. Вдыхая блаженный прохладный воздух позднего вечера, Матео берет полупустую бутылку вина, ищет стакан, но, не найдя, достает пару сигарет из кем-то забытой пачки. Впервые в жизни ему плевать, внезапно он безразличен к себе, его тошнит от того, что каждую минуту нужно заботиться о своем здоровье. Укрывшись от огней в тенистой гуще сада, он скользит за высокий тополь, приседает на траву и зажигает сигарету от одной из свечей в стеклянном стакане, окружающих лужайку, а потом прислоняется спиной к холодному кирпичу садовой стены, делает глоток вина, подносит сигарету к губам и глубоко затягивается.

Тут на него падает чья-то тень, и он пугается. Замирает, пряча за спиной блеск сигареты в надежде, что, кто бы это ни был, он не заметит его и просто уйдет обратно внутрь.

— Что ты здесь делаешь один?

Он узнает голос сразу, как только силуэт Лолы принимает четкие очертания. Резко контрастируя с костюмами и коктейльными платьями остальных гостей, ее ноги обнажены: на ней любимые шорты-карго, подвернутые чуть выше колена, бледно-желтая футболка и кожаный браслет на лодыжке над ортопедическими сандалиями Биркеншток. Длинные волосы спускаются до талии, на фоне бледной кожи выделяются несколько веснушек на скулах и яркие глаза цвета морской волны. В зловещем свете сумерек ее внешность кажется эфемерной как никогда: слегка впалые щеки, тонкая шея, изящный изгиб ключицы. Как обычно на лице нет ни грамма макияжа, а в волосах — украшений: она великолепна без прикрас. Под глазами пролегают фиолетовые тени; она обладает практически болезненной хрупкой красотой, отчего его сердце сжимается. После того как последние мучительные полчаса ему приходилось притворяться, он вдруг счастлив видеть ее: ему хочется вскочить и обнять ее, почувствовать вокруг себя ее руки, убеждающие в том, что он все еще жив. Он хочет, чтобы она вернула его, напомнила, кем он когда-то был, позволила ему снова почувствовать себя настоящим. Ему до боли хочется целовать ее.

— Мэтти! — Она опускается перед ним на колени. — Какого черта — ты куришь?

— Да... — Он делает долгую затяжку, морально готовясь к нотациям, но она напротив забирает у него из пальцев окурок и подносит ко рту, медленно затягиваясь. Затем откидывается назад, кольца дыма поднимаются в темном воздухе. — Твой тренер здесь? Он прикончит тебя, если поймает! — Она посмеивается.

— Ага, где-то тут. Но мне плевать. А где Джерри? — спрашивает он.

— Завис в темной комнате — у него слишком жесткие сроки. Но он шлет тебе поздравления.

— Прости за то, что произошло... Не знаю, что на меня нашло... — пытается он объяснить. — И прости за это. Тебе не нужно было приходить.

Она смотрит на него с лукавой улыбкой, ее глаза сверкают в свете свечи.

— Ты смеешься? Пропустить твою поздравительную вечеринку и то, как коллеги твоих родителей хлопают тебя по спине и распевают: «Ведь он такой хороший, славный парень»? — Она смеется, тянется к бутылке и делает большой глоток.

На его губах мелькает тень улыбки.

— Так ты пришла, чтобы посмеяться надо мной в трудную минуту?

— По сути, да. Но, похоже, я пропустила самое интересное — или ты тусовался тут весь вечер?

— Нет, только что сюда сбежал. Ты пришла как раз вовремя.

— Ну... — медлит она, перекатываясь на пятках и подтягивая колени к подбородку. — Я не знала, хочешь ли ты, чтобы я пришла.

— Конечно, хочу. Я всегда хочу, чтобы ты приходила к нам. — Он тянется к ней, задевает кожу ее обнаженной ноги и скользит ладонью по ее руке.

— Ты выглядел совершенно безумным, когда сбежал из парка... — Ее пальцы задерживаются на его руке, нежно поглаживая большим пальцем ладонь.

— Я вел себя как дурак.

Ее темные глаза изучают его поверх коленных чашечек.

— Что тебя так вывело из себя?

— Не знаю...

Но такой ответ ее не устраивает.

— Ты постоянно так говоришь, — продолжает она. — Но явно что-то происходит. Мы что-то не то сказали? Ты уже второй раз так сбегаешь.

Он тушит сигарету о влажную землю и смотрит вниз, подыскивая правильные слова.

— Я был глуп, — медленно говорит он. — В какой-то миг мне показалось, что вы обвиняете меня в том, что я... — Его голос замолкает. Он не может произнести это слово.

— В том, что ты кто — преступник? — Ее глаза недоверчиво расширяются. — Но, Мэтти, мы же просто играли в игру! С чего бы, даже на секунду, кто-то мог решить, что ты преступник? — Она тихонько посмеивается, хотя ее лоб по-прежнему морщится в замешательстве.

Потому что я сам себя им ощущаю? Потому что боюсь, что им стал? Но он не может этого сказать Лоле — даже сам не может этого понять.

Он вынуждает себя встретиться с ней взглядом.

— Лола, я не... я, правда, не знаю, что происходит. Мне кажется, со мной что-то случилось. Как будто внутри меня боль, и я не могу от нее избавиться, а она все не прекращается. Ты понимаешь... понимаешь, о чем я? — Он прикусывает изнутри губу, в глубине глаз усиливается давление чего-то острого. — Ты когда-нибудь такое испытывала? Это словно депрессия или... или ощущение одиночества. Ты будто чувствуешь себя отдельно ото всех остальных, ты будто больше не на своем месте...

Она смотрит на него с серьезным выражением лица, ее брови беспокойно хмурятся.

— Но ты не один, и ты на своем месте. Ты принадлежишь мне. Я люблю тебя, Мэтти.

Он медленно выдыхает, осторожно притягивая ее к себе, скользит руками в ее волосы, накрывает ладонями щеку. Его глаза уже близки, их губы встречаются, и он нежно целует ее, вдыхая ее теплое дыхание, впитывая вкус ее губ, языка. Но тут его охватывает новый приступ страха, такой яростный и неожиданный, что он подобен удару кулака в живот.