11

Как только ему удается взять себя в руки, он предпринимает попытку уйти под предлогом, что дома его к обеду ждут родители, а еще он не хочет, чтобы Джерри вернулся и увидел его в таком состоянии. В действительности же дело в том, что потрясение Лолы угасло настолько, что она начинает задавать вопросы. Она хочет, чтобы он обратился в полицию, хочет знать, разглядел ли он лицо человека, сможет ли его описать или опознать среди подозреваемых. Она спрашивает, не считает ли он, что этот парень из числа соперников, зрителей, безумных фанатов или сталкеров.

Но он уже и так сказал слишком много.

— Я не могу сейчас об этом говорить. Мне нужно идти, — говорит он, со злостью растирая лицо рукавом и решительным шагом направляясь к входной двери. Облегчение, которое он ожидал испытать, все ей рассказав, так и не наступило. Не нужно было этого делать. Но разве у него был выбор?

Она задерживает его в коридоре.

— Но, Мэтти, ты уже и так слишком долго ждал. Мы должны обратиться в полицию...

— Ты меня не слушаешь! — отмахивается он от нее. — Я же сказал, что не пойду в полицию — ни сейчас, ни потом! Прошло слишком много времени, и я ни за что не стану проходить через допросы, дачу показаний, медицинские осмотры и... — Он хватает ртом воздух. — Ты можешь себе представить, что значит описывать каждую секунду, каждую деталь случившегося перед судом, полным незнакомцев? Описывать то, что произошло? Как он... он... — На мгновение Матео крепко зажмуривает глаза.

— Хорошо, Мэтти, хорошо, дорогой. Но, может, они могли бы допросить тебя без свидетелей и записать твои показания для судебного дела. Я слышала, так делают для несовершеннолетних...

— К тому времени, как дело дойдет до суда, я больше не буду несовершеннолетним! А этот псих может попытаться перевести все стрелки на меня! Скажет, что я сам согласился и все такое. Или что я все выдумал, потому что разозлился на него за... за что-то... ну, не знаю, что угодно!

— Но никто не поверит, что ты добровольно пошел на секс с каким-то незнакомцем в лесу!

— А что, если он не был незнакомцем? То есть... то есть, он может утверждать, что не был незнакомцем. — Грудь пронзает боль, словно его ударили ножом. Он выходит из себя, ему нужно привести свои мысли в порядок. — Конечно же, он был незнакомцем! Но... но...

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш. — Лола гладит его по лицу. — Дорогой, зачем ему вообще притворяться, что он тебя знает? Какой в этом смысл?

— Он может все выставить так, будто я пошел на это добровольно! И ты вообще представляешь, что будет, если все всплывет наружу? Для прессы это настоящая сенсация! Я стану знаменит, благодаря... этой истории, а не своим прыжкам в воду. И никогда не смогу к ним вернуться. На каждом интервью пресса станет задавать вопросы. Мои поклонники, мои болельщики — весь мир прыжков будет знать!

— Хорошо. Ш-ш-ш. Хорошо... — Лола нежно водит пальцами по его лицу. — Но, дорогой, ты же расскажешь своим родителям, да?

— Нет! — отчаянно вскрикивает он. — Они заставят меня пойти в полицию!

— Но, Мэтти, тебе нужна поддержка, нужна какая-то помощь. Произошедшее с тобой оставило глубокую травму! Ты не можешь все держать в тайне и делать вид, будто ничего не случилось!

— Могу. — Огромным усилием воли он надевает на себя маску спокойствия. — Я уже это делаю несколько недель. Сначала было трудно, но теперь все в порядке. До тех пор пока ты остаешься в моей жизни и понимаешь, почему... почему сейчас для меня некоторые вещи трудно...

— Но, Мэтти...

— Нет! Послушай, Лола, если... если ты по-прежнему любишь меня, если хочешь мне помочь, то должна пообещать, что никому не расскажешь!

Ее нижняя губа начинает трястись.

— Конечно, я люблю тебя.

Из его глаз проливаются слезы облегчения.

— Значит, ты обещаешь?

— Хорошо.

— Ты никогда никому не расскажешь? — настаивает он. — Даже своему отцу или Иззи?

— Обещаю. Никому. Мэтти... — Она снова тянется к его лицу, но он уворачивается от ее руки, боясь того, что может сказать или сделать.

— Мне правда нужно идти. — На мгновение он прижимает подушечки пальцев к векам, делает глубокий вдох и открывает входную дверь. — Поговорим позже, ладно? Мне... мне очень жаль, Лола!

Она качает головой и сглатывает, в ее глазах блестят слезы. Он сжимает ее руку и быстро ныряет в дверь навстречу безжалостному полуденному солнцу, пока вид ее убитого горем лица не расстроил его окончательно.

Уже дома, оказавшись в безопасности своей спальни, он запирает дверь, задергивает шторы и, не раздеваясь, залезает в кровать, плотно закутываясь в одеяло. Несмотря на теплый ветерок, задувающий сквозь тюлевые занавески, его колотит сильная дрожь. Теперь Лола знает. Через сколько она поймет, что не хочет заниматься сексом с жертвой изнасилования, не говоря уже о том, чтобы иметь с ним отношения? Через сколько она начнет представлять себе нападение? Через сколько ее жалость превратится в отвращение... Он зарывается лицом в подушку, молчаливые слезы влагой пропитывают ткань. Он старается успокоить себя мыслью о том, что теперь она, по крайней мере, понимает, почему тогда он оттолкнул ее; осознает, что с ней это никак не связано; теперь у нее есть объяснение его странному поведению за последние несколько недель, — но все это слабое утешение. Лола на этом не остановится. Со временем она станет задавать еще больше вопросов, требовать больше подробностей, просить ответы, которые он никогда не сможет дать. В голове проносятся образы, звуки и запахи, кружась, извиваясь, смешиваясь, как вспыхивающие картинки во время поездки на американских горках. Его дико тошнит, он заставляет себя дышать медленно, думать спокойно, остановить вихрь воспоминаний и выкинуть их из головы. Никто не узнает, напоминает он себе. Лоле можно доверять. Ему больше не придется в этом признаваться.

Следующие сорок восемь часов он прячется в своей постели: спит урывками, ему снятся кошмары, после которых он просыпается в холодном поту, тяжело дыша и дрожа. Он выключает мобильник и говорит Консуэле, что у него болит голова всякий раз, когда она зовет его есть или сообщает о звонках Лолы и Хьюго. Он даже не отвечает на встревоженный голос Лоика, доносящийся из-за двери и интересующийся все ли с ним в порядке. К счастью, в начале недели родители при делах... Но вечером в понедельник его будит резкий и отрывистый стук в дверь, в котором он тут же узнает маму.

— Я уже лег, — быстро выкрикивает он. — Мне завтра рано вставать.

— Матео, открой сейчас же или я позову твоего отца.

— Подожди! Не надо, мам... — Он откидывает одеяло, натягивает футболку и идет через всю комнату. Стоит ему повернуть замок, как дверь тут же распахивается. В поисках безопасности он ретируется к кровати и придвигается к спинке, ссутулившись и подтянув колени к груди. С резким металлическим щелчком мама захлопывает за собой дверь, включает свет и, помедлив, подходит к нижнему углу кровати. От нее пахнет дорогими духами и красным вином. Волосы собраны в замысловатый шиньон, по подведенным черным глазам и темно-красной помаде можно судить, что она только что вернулась с вечернего приема. В черном платье без рукавов, украшенном блестками, шифоновом шарфе бордового цвета и туфлях на семисантиметровых каблуках она выглядит в его комнате нелепо и неуместно. Он даже не помнит, когда в последний раз она бывала здесь. С растущим недовольством и нахмуренными бровями она осматривает разбросанные по полу вещи и скопившиеся на прикроватной тумбочке пустые кофейные чашки. В конце концов, ее блуждающий взгляд останавливается на нем, и он с внезапной болью осознает, что давно не мылся, а на нем мятая футболка. Он прижимается спиной к стене, жалея, что та не может проглотить его, и начинает ковырять ниточку на колене своих пижамных штанов, избегая маминого взгляда.

— Итак, что происходит? — Как и всегда она резка, кратка и говорит по существу. Но, несмотря на грубый тон, он слышит в нем что-то еще — нотку искренней озабоченности. Она вот-вот прорвется сквозь тонкий пузырь, которым он отгородил себя от всего остального мира.

— Ничего, я просто устал. Хотел лечь пораньше! — Но голос у него дрожит и выдает его попытку защититься вопреки видимому спокойствию.

Мама торопливо выдыхает.

— Консуэла говорит, что ты сидишь в своей комнате с выходных. Она переживает, что ты ничего не ешь.

— Ну, если только она переживает, то можешь сказать ей, что она зря тратит силы.

— Матео, прекрати. Я вообще-то тоже переживаю. Мы оба с твоим отцом, особенно после того, что произошло за завтраком в субботу.

— Ах, так значит, отец послал тебя наверх убедиться, что я действительно не планирую бросать прыжки?

Пытаясь подавить раздражение, она поджимает накрашенные губы, но глаза выдают ее с головой.

— Он переживает из-за этого в том числе, — отвечает она.

— Он пришел в ярость?

— Немного — ты же знаешь его. Да и Перес предупреждал нас, что у тебя может настать период, когда ты не захочешь прыгать после того ужасного случая. Но ты не должен поддаваться этому чувству. Прыжки всегда были огромной частью твоей жизни. Как можно забыть и выбросить всю ту упорную работу и тренировки, все те жертвы, на которые мы пошли? На которые ты пошел? Что происходит, Матео?

Он не может посмотреть на нее. Не может ответить.

— Я знаю, что отец давит на тебя — он очень амбициозный по отношению к тебе, мы оба, — как ни в чем не бывало продолжает мама. — Ты обладаешь исключительным талантом, и мы не хотим, чтобы он пропал даром. Хочешь — верь, хочешь — нет, но мы хотим для тебя только лучшего. Да, понимаю, в детстве отец слишком сильно на тебя давил, особенно когда ты боялся делать новый прыжок. Но это лишь потому, что он видел, насколько ты талантлив и любишь побеждать! Последние несколько лет тебе позволили тренироваться с Пересом по своему собственному расписанию. И отец уважает твой выбор. Тем не менее, ты тренировался усерднее обычного, пока несколько недель назад что-то не изменилось.