Сейчас им обоим приходится кричать, чтобы слышать друг друга; ветер настолько сильный, что дергает их за волосы и одежду, чуть не сбивая с ног. Позади себя Матео слышит рев поднимающихся волн — море, казавшееся издалека спокойным, превращается в бурное и непокорное.

— Да кто он такой, черт побери? — кричит Лола.

— Я не могу... не могу этого сказать!

— Если у него есть семья, то это тем более повод рассказать! Его собственные дети могут быть в опасности!

— Вот поэтому... — Матео, стиснув зубы, лихорадочно взъерошивает волосы, будто хочет их вырвать. — Вот поэтому я не знаю, что мне делать, черт возьми!

Его душат рыдания, он отступает назад, вода уже доходит ему почти до колен. Он полагал, что все будет хорошо. Она заставила его думать, будто он избавился от этого события, похоронил его в прошлом. Заставила думать, будто он в безопасности: ему не придется говорить, не придется снова все это переживать. Он закрывает лицо ладонями. Сквозь щели между пальцами видит, как Лола осторожно приближается к нему в лучах вечернего солнца, озабоченно нахмурив лоб.

— Мэтти, любимый, пожалуйста, не плачь. Семья этого извращенца должна волновать тебя меньше всего.

Матео медленно и мучительно отводит руки от лица, щеки мокрые от слез, его колотит сильная дрожь.

— Господи, Лола! Напротив, меня это волнует больше всего!

— Что? — Ступая по лужам, она подходит к нему, нежно берет его за руку и мягко тянет назад, в сторону суши. — Я не понимаю, дорогой. О чем ты говоришь?

Матео смотрит на нее сквозь призму света, преломляющегося в его слезах, и понимает: вот он — момент истины. Это должно было случиться. Пути назад нет, отступать некуда; у него закончились все возможные варианты и отговорки, выбора не осталось. Возможно, его никогда и не было. Возможно, после событий той кошмарной ночи каждый отведенный ему путь всегда вел его к этому переломному, ужасному моменту времени. Тому, с которым он сражался и которого стремился избежать, даже не осознавая, что с самого начала это было ему неподвластно. После той ночи обратный путь перестал существовать. Как только жребий был брошен, этот момент автоматически возник на траектории его новой жизни. Неизбежный. Неотвратимый. Отсроченный лишь на время. Он склоняет голову и ощущает острую боль, словно внутри него что-то ломается — нечто постоянное, то, что никогда, он уверен, уже нельзя будет починить.

Затем он поднимает голову и смотрит в ее глаза. В эти нежные, любящие, доверчивые глаза. Которые и представить себе не могли, что он разорвет ее жизнь на части, уничтожит ее существование, нанесет ей непоправимый вред. Он делает вдох и понимает: его миру пришел конец. Ее миру пришел конец. Чувствует, как их любовь — нежная, страстная, всепоглощающая любовь — застывает между ними еще на миг, прежде чем жестоко оборваться. Он глотает рвущийся из груди всхлип отчаяния.

— Потому что, Лола, его семья — это ты.