17

Следующие несколько секунд она пугающе спокойна, выражение ее лица, словно застывшее во времени, не меняется. А после она медленно, очень медленно начинает пятиться.

Сотрясаемый дрожью, Матео кидается за ней; джинсы, пропитанные морской водой, тянут его назад.

— Отец? Мой... мой отец? Хочешь... хочешь сказать, мой отец изнасиловал тебя? — Лицо Лолы настолько белое, бледное от потрясения, что он боится, как бы она не потеряла сознание.

Он делает неуверенный шаг к ней навстречу.

— Лола, клянусь тебе, я никому не расскажу. Но ты права, я должен был сказать тебе. Ты обязана знать на случай, если он попытается... попытается что-то сделать тебе. Я думал, что он, наверное, гей, но теперь даже не знаю. Я не понимаю...

Она издает тихий всхлип пойманного в ловушку зверя, а потом, поморщившись, делает еще один шаг назад и начинает давиться, как будто ее сейчас вырвет.

— Ты... ты утверждаешь, что мой отец... насильник? Насильник-гей?

Наблюдая за ее потрясением, Матео ощущает, как оно пронизывает и его кожу.

— Лола, как бы я хотел... Боже мой, мне так жаль!

— Ты болен!

— Лола, послушай...

— Как ты мог вообще подумать такое! — Держась за живот, точно у нее там огнестрельное ранение, Лола продолжает пятиться, при этом смотрит на него так, будто на ее глазах он превращается в какое-то ужасное чудовище.

— Нет. Лола, послушай меня. Это правда. Я бы ни за что не стал врать в таком вопросе. Ты же меня знаешь, Лола!

— Господи, ты сошел с ума! Ты... травмирован, ты болен!

Он шагает вперед, тянется к ней, но она тут же отшатывается.

— Лола, я видел его так же отчетливо, как вижу сейчас тебя. В этом нет никакого сомнения. Он даже не пытался скрыть лицо...

— Нет! — вдруг выкрикивает она, ее голос заглушает крик чаек — воздух прорезает пронзительный, резкий вопль отчаяния. — Прекрати, прекрати, прекрати сейчас же! Ты слетел с катушек, Мэтти! Из-за случившегося ты повредился головой!

— Лола, я не сумасшедший. Это правда. Это был Джерри. Ты должна знать об этом, потому что тебе нельзя возвращаться домой. Я не знаю, был ли он под действием наркотиков, какой-то болезни или... расстройства. Но знаю, что он опасен...

— Нет! Это не ты, ты не можешь такое говорить! Мэтти, возьми свои слова назад. Скажи мне... Прошу тебя, Боже, этого не может быть. Ты не мог сойти с ума. Пожалуйста, Мэтти... скажи, что это всего лишь шутка!

— Лола, я не могу. Потому что это не шутка. И ты должна знать. Ты не можешь туда вернуться, это небезопасно!

— Мэтти... — Начав рыдать, она сгибается пополам и обнимает себя руками, словно страдает от мучительной боли. — Почему ты так поступаешь? Почему говоришь такие вещи? Почему, Мэтти? Почему? Почему? — Теперь она кричит, ее лицо, белое как полотно, застыло, слезы струятся по щекам. — Ты ненавидишь меня? Ненавидишь отца? Что, черт возьми, ты пытаешься с нами сделать?

— Да, я ненавижу твоего отца за то, что он сотворил со мной. Но только не тебя, Лола. Такого никогда не было! Я люблю тебя, и ты это знаешь! — Он пытается приблизиться к ней с протянутой рукой, но она продолжает пятиться, словно приготовившееся к бегству дикое животное.

— Тогда почему ты так поступаешь? — выкрикивает она.

— Я должен был тебе рассказать — ты собиралась пойти в полицию! Они стали бы меня допрашивать. Естественно, мне пришлось бы соврать, но в полиции легко различают вранье, и моя ложь тут же вызвала бы подозрения, что я кого-то покрываю! Они стали бы опрашивать людей из моего близкого окружения, включая Джерри, а также Переса, который видел, как в тот вечер я уходил с Джерри. Они наверняка нашли бы

и других свидетелей, кто видел тогда Джерри поблизости... Разве ты не понимаешь, Лола? Если бы я все тебе не рассказал, ты бы отправилась в полицию, и твой отец оказался бы за решеткой!

— Но это все ложь!

— Лола, это не ложь. Хотел бы я так думать! Ты понятия не имеешь, как сильно мне этого хочется...

— Тогда взгляни на меня! — кричит она. — Посмотри мне в глаза и скажи, что мой отец изнасиловал тебя!

Он выдерживает ее взгляд.

— Твой отец изнасиловал меня, Лола... — Его голос прерывается, когда ее лицо искажает отвращение, и она еще дальше отходит от него. Как он мог допустить, даже на одно безумное мгновение, что может рассказать Лоле правду и при этом не потерять ее? И даже если невозможное случится: она призовет Джерри к ответу, и тот во всем признается, разве она сможет его, Матео, простить за то, что он уничтожил самые важные отношения в ее жизни? Единственного человека, который с самого детства заботился о ней, все эти годы был с ней рядом, кормил ее, растил, оберегал, стал ее доверенным лицом, лучшим другом?

— Тебе известно, что мой отец и мухи не обидит! — выкрикивает Лола. — Ты его знаешь! Он любит тебя! И всегда хорошо к тебе относился! Как ты мог! — Ее душат настолько сильные рыдания, что она не может дышать; ее губы приобретают фиолетовый оттенок. Слезы бегут по щекам, капая на куртку, в которую она заворачивается еще плотнее, словно это щит, способный оградить ее от его слов. — А ты подумал обо мне? Я ведь тебе доверяла. Я любила тебя!

— Лола, я тоже тебя люблю! — срывающимся голосом восклицает он. — Именно по этой причине рассказываю тебе об этом! Я мучился этой мыслью с тех пор, как все случилось, но в конце концов ты открыла мне глаза — я не мог допустить, чтобы ты пострадала из-за моего молчания!

— Ты не мог допустить, чтобы я пострадала? — кричит она в ответ, неистово рыдая на усиливающемся ветру. — Да ты разрушил все, что было между нами, Мэтти! Ты сказал самую ненавистную, отвратительную и мерзкую вещь, какую только можно придумать!

— Но это правда! Лола, ты должна мне верить. Тебе нельзя возвращаться, нельзя выступать против него — это может быть опасно!

Она взирает на него в полнейшем ужасе.

— Разумеется, я не стану выступать против него! Неужели ты решил, что я могу допустить эти гнусные обвинения? Что я поверю тебе, а не своему отцу?

Страх, точно электрический разряд, проносится по его венам.

— Лола, нет, ты не должна возвращаться! Я позабочусь о тебе, я защищу тебя, я сделаю все для твоей безопасности, клянусь!

— Ты держишь меня за дуру? Я больше не хочу тебя видеть, Мэтти! Я никогда тебя не прощу! Боже мой, боже мой... — Лола вдруг складывается пополам, и ее выворачивает. А когда выпрямляется, ее лицо приобретает призрачную бледность и прозрачность, словно она может исчезнуть в любую секунду. — Зачем ты это сделал? Я верила тебе. Верила больше, чем кому-либо, Мэтти! — Ее худенькую фигурку сотрясают безудержные рыдания, грозящие окончательно ее сломать; зажав кулаком рот, она отворачивается и уходит прочь.

Матео мгновенно бросается за ней, тянется рукой.

— Не трогай меня! — Она резко разворачивается и кричит — издает невыразимый вопль ужаса.

— Лола, пожалуйста! — умоляет он, давясь слезами. — Не уходи! Не бросай меня! Я не хотел... Я все исправлю, я все исправлю...

— Это невозможно! — восклицает она. — Разве ты не понимаешь, Матео? Неужели не осознаешь, что наделал? Ты обвинил моего отца в самом ужасном преступлении, которое только можно представить! Как такое можно исправить? Как это можно изменить? Ты и сам в этом убежден — только взгляни на себя! Ты до сих в это веришь!

— Я верю в тебя, Лола! Верю в нас! Это все, что меня волнует...

— Нет никаких нас! И никогда не было. Все, что было между нами, оказалось ложью! Ты считал моего отца насильником, в то время как... в твое время как занимался со мной любовью? В то время как притворялся, что любишь меня?

— Лола, я никогда не притворялся. Клянусь жизнью! Я полюбил тебя с самой нашей первой встречи!

Она делает глубокий, судорожных вдох, останавливаясь на мгновение.

— Это не может быть правдой, — уже тише произносит она, ее голос дрожит от едва сдерживаемой ярости и боли. — Если по какой-то безумной причине ты действительно считаешь, что мой отец изнасиловал тебя, то никак не можешь меня любить! Как можно любить дочь насильника — плоть и кровь собственного насильника?

— Потому что ты не такая, как твой отец!

— Он — моя семья! Моя жизнь! Он создал меня, воспитал, во мне — его гены, я часть него!

— Но это не делает тебя таким же человеком!

— Я его дочь! Если ты, допустим, считаешь его насильником, то так же считаешь, что он мог изнасиловать кого-то еще?

— Господи, Лола. Я не знаю, но он может снова это сделать! Я знаю, что ты его дочь и он любит тебя, но всегда остается риск, что он способен что-то сделать... что-то сделать с тобой! Разве ты не понимаешь? Я обязан тебя предупредить!

Кажется, на мгновение она перестает дышать, а потом набирает полную грудь воздуха и выдыхает с коротким, резким всхлипом.

— Лола, я помогу тебе со всем справиться. Ты должна мне верить. Что бы ни сделал твой отец, я по-прежнему люблю тебя, как и прежде!

— Любовь? — вскрикивает она. — Ты это зовешь любовью? Все это было ложью — каждая секунда, каждое мгновение, каждое прикосновение. Я ненавижу тебя, Матео!

— Лола, пожалуйста, не надо! — Он тяжело дышит, слезы застилают ему глаза. — Ты же так не думаешь.

— Думаю! Клянусь жизнью. Лучше бы я никогда тебя не встречала. Лучше бы ты умер! — Словно обессилев, она оказывается на грани истерики и продолжает пятиться все дальше и дальше от него, готовая вот-вот рухнуть на песок.

— Нет! — кричит он ей. — Ты так не думаешь. Это неправда, Лола. Неправда, неправда!

— Правда! Лучше бы ты убился, спрыгнув с той скалы. Лучше бы ты умер, Матео Уолш! Лучше бы ты умер, лучше бы ты умер!

Звучащая в ее голосе чистейшая, неприкрытая ненависть пронзает его грудь, словно пуля.

— Нет!

Лола застывает на месте, закрыв лицо руками. Долгое время никто из них не находит в себе силы заговорить. Затем она отнимает ладони от лица, несколько раз глубоко вздыхает.

— Я соберу вещи и улечу домой первым же рейсом, — произносит она дрожащим от потрясения и усталости голосом. — Я быстро, но до моего ухода не возвращайся в дом.