ГЛАВА 40

Элайна

Замешательство заполняет туман в моем мозгу, когда кто-то срывает с моих глаз повязку. Первое, что сразу бросается в мозг, – это запах плесени. Я смотрю вверх, потому что эта вонь находится только в одном месте, где недавно происходили мои кошмары. Вонь плесени и сырости настолько въелась в мою память, что я точно знала, где мы находимся.

Однако на этот раз не я заперта в клетке, как бешеный зверь, а Нина. Мои глаза расширяются от удивления. Она выглядит почти неузнаваемой. Вся в синяках, избита и голодна. Лишь оболочка женщины, которой она когда-то была. А теперь – слабый ягненок, окруженный голодными взглядами худших в мире хищников.

Я сижу так тихо, как только могу, на деревянном стуле перед клеткой. Тот самый стул, в котором сидел Дмитрий, когда снимал меня и позволял своим людям… Боже, я даже не могу закончить это воспоминание без сильного чувства тошноты, подступающего к горлу. Ужас наполняет меня при мысли о том, что я делаю здесь внизу, в этом богом забытом подземелье, и в какую больную и извращенную игру Дмитрий планирует сыграть с Ниной. Не говоря уже о том, почему именно она здесь?

Нина медленно, почти болезненно поднимает голову. Оба ее глаза потемнели и распухли, и она сидит совершенно голая, прислонившись к решетке. Ее голова слабо качается, и когда ее глаза видят меня, кровавая усмешка пробегает по ее лицу.

— Я предупреждала тебя о том, что случится, если ты перейдешь мне дорогу, Элайна.

Я хмурю брови, вспоминая слова, которые она сказала мне, когда мы виделись в последний раз.

«Это не меня ты должна бояться.»

— Ты не думала, что я прослежу за тобой до мотеля той ночью?

В моей голове вспыхивает воспоминание о человеке, говорившем по телефону. Это была она.

Прежде чем я успеваю ответить, рука широкоплечего мужчины пробирается сквозь прутья решетки и больно сжимает шею Нины. Она корчится, царапая его запястья.

— Не разговаривай с ней, сука.

Он отпускает ее, и она, дрожа, падает на пол, втягивая в легкие как можно больше воздуха.

Внезапно по цементной лестнице раздаются шаги, заполняя тишину, и все головы поворачиваются к арке, включая мою.

Дмитрий появляется в поле зрения первым, его глаза останавливаются на мне. Я не обращаю на него внимания, так как мой взгляд прикован ко второму мужчине.

Напряжение в воздухе сгущается, и даже мужчины в комнате почтительно замолкают, когда огромный мужчина наконец входит в комнату.

Именно тогда происходят две вещи, которые заставляют меня укорениться в ледяном страхе. Во-первых, Нина издает кровавый, пронзительный вопль при виде Максима Васильева, а во-вторых, он смотрит прямо на меня, и в его угрожающе расширенных глазах ясно читается убийство.

— Привет, Элайна, знал, что увижу тебя снова. Однако я думал, что это будет в объятиях твоего парня, печально известного Карсона. А не в объятиях твоих врагов.

Его суровый взгляд задел меня за живое, особенно при упоминании имени Карсона вслух.

Дмитрий трясется от гнева позади него.

— К черту этого итальянского идиота. Я позабочусь о том, чтобы он умер медленной и мучительной смертью.

Макс поворачивается к нему, хватая его за плечи. Его черные глаза расширились еще больше.

— Ты достаточно сделал. Тебе повезло, что я не раздавил тебя голыми руками и не убил за то, что ты начал войну без моего разрешения!

Дмитрий съеживается от страха, и во мне поднимается отвращение. Он не мужчина. Дмитрий – трус. Трус, который использует других, чтобы внушить страх и накормить свое уязвленное эго.

— Но он… он убил моего отца!

Макс издает невеселый смешок, от которого даже самые мерзкие мужчины братвы чувствуют себя неловко.

— Твой отец был еще большим мудаком, чем ты. Он заслуживал смерти, и я тоже начинал терять терпение. К счастью, кто-то добрался до него раньше меня.

Дмитрий краснеет от гнева, и я вижу, что он изо всех сил старается не огрызнуться.

— Давай. Скажи, что хочешь сказать, — хватка Макса становится крепче, и его глаза блестят от тошнотворной потребности покончить с Дмитрием, но тот кланяется в поражении.

— Ты дурак, — сплевывает Макс, опуская Дмитрия на колени и бросая в его сторону уничтожающий взгляд. — Дурак, который из-за своей наивной глупости убьет себя и своих людей. За что? За шлюху? За беременную шлюху? Она – испорченный товар в глазах мафии. Теперь она – собственность братвы.

Я хмурю брови, вспоминая, что Макс сказала Карсону в ночь Рождественского гала-концерта. Они в итоге встретились?

Нина издает на заднем плане какой-то звук, похожий на рыдание, привлекая внимание Макса. Его пристальный взгляд заставляет ее дрожать от страха.

— Пожалуйста, Пахан* Васильев, помилуй! Я не хотела, чтобы это случилось именно так! — Нина отступает еще дальше в клетку, как будто это каким-то образом спасет ее.

Макс кружит вокруг стальных прутьев, все больше и больше возбуждаясь от звуков ее мольбы.

— Дмитрий сказал, тебя наняли, чтобы ты была его глазами и ушами против итальянской мафии, да?

Она дрожит от страха:

— Д-да.

— И ты по глупости влюбилась в одного из них, не так ли?

Она сначала смотрит на меня, потом склоняет голову.

— Да.

Макс цокает.

— Глупая, глупая девчонка. Ты позволил ревности встать на пути работы, а теперь посмотри, где ты, — усмешка пробегает по его лицу, когда она отходит от него в глубоком страхе.

— Я сделала все, что велел мне Дмитрий! Я дала ему всю информацию, и даже настроила их верного парня Ланса против них и заставила его работать на нас! Пожалуйста, Пахан!

Я громко ахаю, Ланс?! Боже, мы должны были догадаться! Он был готов продать за нее свою проклятую душу, и, по-видимому, сделал это с легкостью.

Дмитрий невесело смеется.

— И что теперь? Думаешь, что твои долги погашены? Давай не будем забывать, девочка… ты все еще являешься собственностью братвы. Без нас ты была бы бездомной шлюхой, если бы Дмитрий не дал тебе работу своей крысы, — продолжает Макс.

— Пошел ты, Дмитрий! Пошли вы все к черту! Особенно ты… — ее безумные глаза останавливаются на мне. — Лучше бы они убили тебя в тот момент, когда я подсыпала тебе в рюмку!

Мои глаза расширяются: я догадывалась, что это она меня подставила! Вот сука!

— Тишина! — по-русски кричит Макс, заставляя всех в комнате вытянуться по стойке смирно. — Я устал от этой чепухи! Итальянцы знают, что это была ты, а я, например, не очень хорошо отношусь к тем, кто попадается, — Макс свистит в тишине, и из тени появляются два страшных больших и голодных ротвейлера.

Они рычат, проходя мимо мужчин, и стоят по обе стороны от Макса со свисающей слюной, они жадно смотрят на Нину из клетки.

Она снова кричит, и слезы текут по ее лицу.

— Пожалуйста, Макс! Только не это! Пожалуйста, умоляю!

Макс просто улыбается.

— Цербера и Сфинкса еще не кормили, и им нравится вкус свежего мяса, — он держит их, пока они прыгают и воют, требуя освобождения. Их глаза устремлены на Нину, и только на нее.

— Открой клетку, Элайна, — приказывает Макс.

Я немного колеблюсь, не уверенная, смогу ли я это сделать. Конечно, я ненавижу эту девушку, и она чуть не убила меня, но я не могу приговорить ее к такой смерти. Это просто слишком жестоко.

Собаки рычат все громче и громче, отчего все кажется гораздо более реальным.

— Сейчас же! Или я спущу их на тебя!

— Не делай этого, Элайна! Прости, я так сожалею о том, что сделала! — умоляет Нина, когда я встаю со стула, чувствуя себя одеревеневшей.

Я смотрю на нее так же, как она смотрела на меня перед тем, как выйти из комнаты Карсона той ночью.

— Это из-за тебя я здесь, из-за тебя мой нерожденный ребенок чуть не погиб. Ты знала, что со мной случится, и все же пытаешься молить о прощении? — я открываю клетку, и ее глаза расширяются от страха. — Прощай, Нина, надеюсь, ад хорошо тебя примет.

— Фас! — командует Макс, выпуская собак на свободу, и они врываются в клетку.

Я резко поворачиваю голову в сторону, дабы не видеть того, что происходит в нескольких метрах позади меня. Я слышу крики чистой агонии, которые, как я знаю, будут преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Мои глаза цепляются за Макса, который, не моргая, наблюдает за происходящим. Его лицо темное и бесстрастное, как будто он сотни раз наблюдал жестокое убийство человека, и это не более чем еще один день в офисе.

Его суровые черты приобретают еще более искаженный вид, как только он понимает, что я смотрю на него. Этот мужчина – настоящее определение больного человека, и я могу только надеяться, что ни одна женщина никогда не попытается полюбить такого мужчину. Да поможет бог женщинам, которые способны любить такого монстра, как он.

Желчь поднимается по горлу, как только крик резко обрывается, и понятно почему.

Нина больше не представляет угрозы, а ищейки Макса смертоноснее половины мужчин в этой комнате. Но не смертоноснее Максима. Никто и ничто не могло быть более ужаснее, чем этот холодный и злобный человек.

Его гончие стоят рядом, когда он смотрит на людей.

— Сегодня мы закончим работу, которую ваш тупой лидер не смог закончить самостоятельно. Я пытался помирить двух наших соперников, но итальянцы слишком горды и наивны. Сегодня ночью мы положим конец этой войне и их клану.

Все дружно зааплодировали, и краем глаза я вижу, как Максим пробирается ко мне с чем-то блестящим в руке. Прежде чем я успеваю закричать от страха, он впрыскивает мне мощную жидкость, которая толкает меня в дыру тьмы с осознанием того, что мы все сегодня ночью умрем.