Глава 32

6 недель спустя

Завтра будет пять лет с тех пор, как убили Мереки. В итоге я прекратила работать, потому что Кэрри нашла мне замену всего несколько дней назад. Мег, однако, опытна и полна энтузиазма, поэтому я передаю свой фартук гораздо более достойному сотруднику с высокими стандартами к выпечке Кэрри и страсти к дизайну кексов. Сегодня я уезжаю, чтобы вернуться в свой родной город и попрощаться с Мереки, как я должна была сделать давно. Джош всегда в моих мыслях, и я сильно скучаю по нему, но здесь мне было хорошо, и когда я вернусь, то свяжусь с ним в надежде, что мы сможем свой путь в будущее.

Выезжая на автостраду, я открываю окна, чтобы насладиться теплым ветерком, и подпеваю классическому хиту U2 «With or Without You». Когда я останавливаюсь, чтобы послушать текст, быстро меняю песню, потому что мне не нужно, чтобы Боно говорил мне, что он не может жить с кем-то или без кого-то. Это слишком личное и абсолютно неэффективно для моего завтрашнего дела.

Я выезжаю из дома в обед и еду весь день, лишь иногда останавливаясь, чтобы заправиться и перекусить, и добираюсь до города, которого избегала в течение пяти лет, как только солнце опускается за горизонт. Медленно проезжая по тихим улицам, мои эмоции перескакивают с одной крайности на другую. Часть меня в восторге, что я снова здесь, где у меня есть много прекрасных воспоминаний. Мне нравится мысль, что пребывание здесь выведет многие из них на передний план. Однако большая часть меня отдается болью.

Припарковав машину у знакомого дома, я долго иду к входной двери. Я застряла где-то между желанием нервно смеяться и безутешно плакать. Набравшись храбрости, которую я копила последние несколько недель, я слегка стучу.

Дверь открывается, и меня качает из-за тяжести нахлынувших эмоций.

— Эмерсон, — говорит Адина. — Как чудесно, что ты здесь.

— Я… хм… — я заикаюсь, захожу и буквально падаю в ее объятия. Опустошение и радость при виде мамы Мереки совершенно сбивают с толку.

— О, милая, — она крепко прижимает меня к своей большой груди.

Она мне как мать. Я не видела ее пять лет, и мое решение уехать, не оглядываясь, давит на меня.

Из кухни появляется отец Мереки, и наши взгляды встречаются.

— Привет, Эмерсон, — говорит он, слегка улыбаясь мне.

Адина отпускает меня, и я медленно иду к единственному положительному образу отца, который у меня когда-либо был, и останавливаюсь перед ним.

— Привет, Уоррин, — мой голос срывается, когда я произношу его имя.

Слезы скапливаются в уголках моих глаз, и я потираю грудь в попытке облегчить боль в сердце. Его схожесть с сыном разрывает меня на части. Миллион эмоций проходит между нами безмолвно. Все это так ужасно несправедливо.

— Привет, Эмерсон, — его голос дрожит от волнения, и я падаю в его распростертые объятия. — Я так рад тебя видеть.

Я отстраняюсь и смотрю ему в глаза.

— Я тоже так рада тебя видеть, — несколько слезинок скатываются по моим щекам.

— Извини, но сейчас мне надо на работу, — говорит он. — Я работаю в ночную смену, но ты же останешься хотя бы на несколько дней?

Я киваю, вытирая щеки.

— На пару дней.

— Тогда мы сможем как следует наверстать упущенное.

После его ухода Адина обнимает меня за плечи и ведет на кухню. Мы садимся за маленький столик, и я оглядываюсь вокруг, успокаиваясь от привычности этой комнаты.

— Я так рада снова тебя видеть, — говорит она. — Мы оба скучали по тебе.

— Я тоже по тебе скучала, — думала, что встреча с родителями Ки будет слишком болезненной. Вместо этого мое сердце переполняется любовью. — Так долго, — я качаю головой и тереблю выбившуюся нитку на скатерти. — Ты видела мою мать или Трента?

— Она уехала из города вскоре после тебя, и, насколько я знаю, Трент сейчас в реабилитационном центре. В Аделаиде, кажется (прим: адм. центр шт. Южная Австралия), — она хмурится. — Застройщики купили ваш старый дом и снесли его. Теперь там новый жилой комплекс.

Не хочу говорить о них. Я даже не знаю, почему спросила. Я здесь, чтобы извиниться перед женщиной, которая была мне ближе всех и заменила мать.

— Адина, — говорю я, немного подумав, чтобы собраться с мыслями. — Мне следовало остаться подольше после того, как меня выписали из больницы. Я должна была быть здесь ради тебя и Уоррина. — я с трудом сглатываю ком в горле. — Но я не могла оставаться здесь без Ки.

Она перегибается через стол и берет меня за руки.

— Вы стали целым миром друг для друга. Мы поняли, что ты хочешь уехать подальше отсюда.

Я киваю.

— Я не могла остаться. Было слишком трудно противостоять реальности, поэтому я сбежала от нее, — мои слова вылетают так быстро, как будто они слишком долго были заперты в моем сознании, умоляя, чтобы их выпустили. — Все время, пока я разговаривала с полицией, думала, что произошла какая-то огромная ошибка и Мереки может появиться в любой момент.

— У тебя произошло слишком много чего. Я и Уоррин хотели, чтобы ты осталась, но не получилось, — она сжимает мою руку. — Ты должна знать, что мы любим тебя как дочь, и ты всегда желанная гостья в нашем доме.

Я киваю, но больше не нахожу слов.

Немного помолчав, она встает, подходит к духовке и достает форму для выпечки.

— Я приготовила лазанью. Ты голодна?

— Немного, — отвечаю я, не желая быть грубой, несмотря на тошноту.

Поев, мы идем в гостиную и садимся рядом друг с другом на диван. Я смотрю на женщину, которая, как я надеялась, когда-нибудь станет моей свекровью, и вижу, как тяжело далась ей потеря единственного ребенка. Она, кажется, выглядит более постаревшей, чем пять лет назад, и морщинки вокруг ее глаз заметнее из-за эмоциональных трудностей.

— У тебя все в порядке? — спрашиваю я.

Она придвигается ближе ко мне.

— Каждый день мы находим покой. Меня больше волнует, как дела у тебя.

— Я все еще ищу покой, но я ближе, чем раньше.

Она кивает.

— Нет никаких временных рамок или дорожной карты для процесса скорби. У всех это происходит по-разному, и никто не должен осуждать других, что они нашли свой собственный путь.

Несколько минут мы сидим молча.

— Ненавижу, что правосудие так и не свершилось, — шепчу я. — Не могу поверить, что никому не предъявили обвинения.

— Знаю, но это бы его не вернуло.

Я киваю.

— Да, но мысль о том, что он мертв и никто… — я не могу закончить предложение. Тот факт, что у Джейкоба и Трента было железное алиби, когда произошло нападение, означало, что мне нечего было предложить полиции, чтобы помочь в расследовании. В тот вечер за живой музыкой собралось так много приезжих, и без свидетелей дело зашло в тупик.

Она вздыхает.

— Я провела годы в злости, обиде и горечи, но потом поняла, что позволяю незнакомцам украсть и мою жизнь тоже. Я сосредоточилась на том, что не могла изменить, как бы сильно мне этого ни хотелось. Это убивало меня, и думаю, что это делало то же самое с тобой, — она встает и подходит к деревянному столу в углу, заваленному бумагами и книгами. Открыв ящик стола, она достает пачку вскрытых конвертов и возвращается на диван. — Спасибо, что присылала мне это, — говорит она. — Последнее особенно меня обрадовало.

Несколько раз в год я отправляла им письмо, чтобы они знали, что я жива. Мне особо не о чем было рассказывать, но я хотела поддерживать хоть какую-то связь. Самое последнее я отправила всего несколько недель назад, и это был рисунок, как рыбачил Мереки.

— Он был со мной, когда я писала эти письма, — тихо говорю я, протягивая ей письмо и указывая на рисунок. — Я знаю, что это звучит безумно, но я так долго чувствовала его присутствие, и это не давало мне горевать. Я знала, что все отрицаю, но мне было все равно. Я видела его так ясно. Он как будто держался за меня.

Слезы текут из ее глаз, и она закрывает лицо руками.

— О, Эмерсон. Жаль, что ты не поговорила со мной раньше.

— Он перестал появляться в последнее время, и мне это не нравилось. Я пыталась притвориться, что у него были веские причины для отсутствия, но теперь знаю, что отпустила его.

— Я тебе завидую, — говорит она сквозь слезы. — В самые темные дни я звала его, умоляя дать мне знак, что он слышит меня. Я чувствовала себя нелепо, но мне просто хотелось увидеть его снова. Мне хотелось обнять сына и сказать, что я люблю его. Я хотела, чтобы он рассказал мне одну из своих замечательных историй, а я не говорила ему, что все это чепуха.

Я киваю, слезы текут по моим щекам.

— Мне тоже нравились его рассказы. Он когда-нибудь рассказывал тебе о девушке, которая заставила реку течь снова?

Она отрицательно качает головой.

— Нет, но он записал их все в дневник, так что я прочитала историю Мианн и Айсилель.

Мои глаза расширяются от радости, а рука прикрывает рот. Она снова встает и исчезает в коридоре, вернувшись через несколько минут с кремовой книгой в руках. Когда она протягивает ее мне, я подношу к носу, страстно желая понюхать страницы. Это инстинктивная реакция на то, что Мереки когда-то держал и, очевидно, ценил.

Я открываю его и начинаю листать страницы, вне себя от радости, обнаружив все истории, которые он мне рассказывал, а некоторые – нет.

— Можешь оставить себе, — говорит она. — Думаю, он хотел бы, чтобы она была у тебя. Я уверена, что ты вдохновила его в той или иной степени для каждой истории, которую он написал с момента вашей встречи.

Я киваю, прижимая ее к груди в знак благодарности. Позже, лежа в постели, мои веки тяжелеют, когда я читаю о Дарлизабет, бесстрашной воительнице, защищающей своих детей от змей-убийц в Красной реке Сайта. Когда меня одолевает дремота, мои последние мысли – о Мереки, первой великой любви в моей жизни, эталоне для всех остальных мужчин, и о том, как он учил меня о бесконечности моего сердца. Но проснувшись, я думаю о Джоше.