— Они всегда глупят, — возражает он, и мне отчаянно хочется поспорить с ним.

Я хочу настоять на том, что то, что произошло внизу на самом деле не то, что чувствуют наши братья или наша мама, но писклявое подражание Брайса все еще свежо в моей памяти, и, возможно, Кэл прав. Может быть, я о них слишком высокого мнения.

— Знаешь, что сделал бы Лэти? — спрашиваю я вместо того, чтобы не соглашаться.

Каждое утро с тех пор, как мы встретились в «Старбаксе» на прошлой неделе, когда он предсказал, что мы будем лучшими друзьями третьей степени, мы встречались там, и теперь это стало нашей фишкой.

Кэл поднимает глаза от пола, чтобы услышать мой ответ, и я использую руки, чтобы продемонстрировать.

— Он бы отреагировал о-о-очень ярко, чтобы все чувствовали себя о-о-очень неловко.

Когда я заканчиваю размахивать запястьями, как Брайс внизу, Кэл улыбается и издает легкий смешок. Мгновение спустя присоединяюсь к нему на полу, прислонившись спиной к двери и прижавшись плечом к его плечу.

— Они бы так себя не вели, если бы знали, — говорю я.

— Ты этого не знаешь.

— Если бы они это сделали, я бы выбила из них все дерьмо. Ты же знаешь, я бы так и поступила.

— Знаю, — соглашается Кэл, кладя голову мне на плечо.

Мы сидим так кажется вечность, и ни один из нас не признает, что чертовски скучает друг по другу. Даже после трех лет сна под разными крышами, я скучаю по возможности пробраться ночью в комнату своего близнеца, чтобы поделиться идеей шантажа наших старших братьев или посмотреть фильмы, из-за которых нам было страшно уснуть.

Иногда Кэл действует мне на нервы. Но большую часть времени он заставляет меня чувствовать себя… цельной. Он как кусочек моего сердца, который иногда покидает мою грудь.

— Я хочу познакомить тебя с Лэти, — говорю я, все еще прижимаясь к нему головой.

Кэл не двигается с места.

— Ты что, сватаешь меня?

— Конечно, нет.

Это ложь, а поскольку Кэл это Кэл, он знает это. Ну, и я это я, поэтому тоже все понимаю.

Когда он толкает меня локтем, я толкаю его в ответ, и мы продолжаем в том же духе, пока я не убеждаюсь, что у меня синяк на руке, а он потирает свою и говорит мне, что сдается.

— Подлая, — ворчит он.

Я сажусь на край кровати, борясь с желанием потереть ноющий бицепс.

— Это ты начал.

— Я не виноват, что ты меня раздражаешь.

— Я не виновата, что встретила парня твоей мечты.

Кэл шикает на меня и отодвигается от двери, чтобы выглянуть наружу. Он тихо закрывает ее и мчится по деревянному полу к моей кровати.

— То, что ты встретила гея, не делает его идеальным для меня. То, что он гей, не делает его моей второй половинкой или чем-то в этом роде.

— А еще он забавный, милый и умный. — Кэл закатывает глаза, а я ухмыляюсь, как Чеширский кот. — И до смешного горячий. Он высокий, с великолепным телом и сексуальными золотисто-бронзовыми волосами. Носит солнечные очки как никто другой.

— Тогда, может, тебе стоит с ним встречаться? Видит Бог, ты сама как парень.

— Ты еще пожалеешь о своих словах, когда будешь умолять меня познакомить тебя.

— В твоих снах.

Когда я ухмыляюсь Кэлу, он издевается надо мной.

— Если тебе так хочется поговорить о мальчиках, почему бы нам не поговорить о Шоне? Ты уже снова влюбилась в него?

Когда я перестаю улыбаться, его улыбка тоже исчезает.

— Боже… ты снова влюблена в него.

Я стону, падаю боком на кровать и зарываюсь головой под подушку, оказавшись лицом к лицу с телефоном и отчаянно желая проверить, есть ли у меня еще сообщения от Шона. Я ведь больше не влюблена в него, правда? Даже когда все, что я хочу сделать, это выбросить Кэла из моей комнаты прямо сейчас, чтобы иметь возможность еще немного посмотреть на его лицо на моем экране? Чтобы могла хихикать в своем джипе, нарушать правила дорожного движения всю дорогу до дома и…

— Серьезно, Кит?

— Он дурак, — хнычу я в свою наволочку.

— Почему он дурак? — спрашивает Кэл, и я медленно вдыхаю через подушку.

— Потому что он делает меня глупой, — жалуюсь приглушенным голосом.

Он заставляет мое сердце биться сильнее. Заставляет меня хихикать над моим долбаным телефоном.

Еще одна подушка сильно ударяет меня по подушке, покрывающей мой затылок.

— Перестань меня раздражать и скажи, что за бред ты несешь.

Я откидываю подушки и смотрю на Кэла сквозь густую паутину волос, падающих мне на глаза.

— Зачем тебе это знать? Ты ненавидишь Шона.

— Что и тебе тоже следует сделать.

— Это было шесть лет назад, Кэл.

— Он сказал, что сожалеет?

— Как он может сожалеть о том, чего не помнит?

Пока Кэл корчит мне гримасы, я изо всех сил пытаюсь сесть и убрать волосы с лица.

— Он должен извиниться за то, что не помнит.

— Ну и кто из нас дурак? — Я бью его подушкой, попадая в предплечье, которое он поднимает, чтобы блокировать удар.

— Ты. Почему бы не познакомиться с другими горячими парнями в городе? — Кэл выхватывает подушку и продолжает мучать меня по поводу Шона. — Ради бога, ты живешь рядом с огромным колледжем. Ты должна в них купаться.

— Они все Поло, — жалуюсь я, и чтобы понять это, у Кэла уходит чуть больше времени, чем обычно — две секунды, почти три, но в конце концов помехи на нашей частоте близняшек рассеиваются, и он бросает на меня равнодушный взгляд.

— Может быть, ты просто недостаточно внимательно смотришь.

А может, я вижу только Шона.

Даже в колледже ни один парень никогда не заставлял меня чувствовать себя так, как Шон, даже если это было всего на один час на одной вечеринке шесть лет назад. Никто другой не мог соперничать с ним — я просто никогда полностью не осознавала этого, пока не села с ним на диване после репетиции группы, наблюдая, как он играет на том винтажном Фендере, и вспоминая, каково это, когда мое сердце в груди делает то же самое.

Эта танцующая, вертящаяся, трепещущая чертова штука. Эта штука прямо из книг и романтических фильмов.

— Нет никого, кто был бы похож на него, Кэл.

Я даже не знаю, что в нем такого. То, как напряженно он смотрел на свою гитару, когда играл, то, как нежно смотрел на меня, когда я заставляла его улыбаться. Как будто под его прекрасной оболочкой скрывается еще более прекрасный человек, и все, чего я хочу, это быть с ним. Я хочу быть единственной девушкой, которой он так улыбается.

Кэл вздыхает, его грудь сдувается, а тревожные морщинки вокруг рта углубляются.

— Ты должна ненавидеть его.

— Навсегда?

— По крайней мере, пока не напомнишь ему, что он сделал.

Я никогда не смогу.

— Он должен знать, Кит.

Но он никогда не узнает.

— И ты заслуживаешь извинений.

И в ту ночь, когда лежу в своей постели под тяжелым одеялом, я не жду извинений. Вместо этого пишу Шону, говорю, что я дома, и отвечаю на звонок, когда он звонит через две секунды.

На самом деле, я отвечаю через десять секунд, потому что мне требуется немного времени, чтобы перестать улыбаться, прикусывая губу, и чувствовать, что начну хихикать, как только услышу его голос.

— Алло?

— Ты сейчас дома?

Три слова, и эта смешливая улыбка снова появляется на моем лице. Я убираю телефон подальше, пока не могу взять себя в руки, а потом отвечаю:

— Да, я в постели.

— О…

Черт… это переводится как «Я не хочу, чтобы ты приходил»? Потому что это определенно не то, что я имела в виду. Я имела в виду: «Да! Я уже дома! Приходи ко мне! Останься! Мы можем заняться… чем-нибудь!»

Боже. Как будто я никогда раньше не разговаривала с чертовым парнем.

— Так что же случилось у твоих родителей? — спрашивает Шон, прерывая мой спазматический внутренний монолог.

Я шумно выдыхаю и отвечаю:

— Ты не хочешь об этом слышать. Поверь мне.

— Если бы не хотел, то не спрашивал бы.

Мягкий жар разливается под моими щеками, впитываясь в кончики пальцев, которые я прижимаю к ним.

— А что, если я просто не хочу об этом говорить?

— Тогда можно я тебе кое-что сыграю?

Я убираю кончики пальцев, когда этот мягкий жар превращается в огонь.

— На твоей гитаре?

— Нет, на моей губной гармошке.

Я слишком нервничаю, чтобы придумать умный ответ на его поддразнивание.

— По телефону?

— Да. Я хотел бы прийти завтра, если ты не против, но весь день ждал, когда ты послушаешь песню, над которой работал.

Та улыбка, которую я подарила тьме раньше, возвращается в полную силу, и я проглатываю еще один глупый смешок.

— Конечно. Играй.

А потом Шон это играет. Он играет на гитаре только для меня, и я закрываю глаза и позволяю себе мечтать.

Я мечтаю о том, что эта песня для меня, что ночь моя, что Шон мой.

— Ну и что ты думаешь? — спрашивает он, когда заканчивает. — Тебе понравилась?

И с этой мечтательной улыбкой на моем лице и его песней в сердце, я отвечаю ему.

— Нет, — говорю я. — Я влюбилась.