ГЛАВА ШЕСТАЯ

В течение следующих двух недель мои утренние часы обычно заполнены «Старбаксом» и Лэти, а послеобеденные репетициями или джем-сейшн, наигрыванием музыки или написанием музыки. Большинство песен, которые я записала в тот день в квартире Шона, все равно меняются — старые партии гитариста заменяются новыми, которые я пишу сама. Ребятам нравится свежее звучание, который я добавляю их звуку, а мне нравится, что новшества им по вкусу. Мы прекрасно развиваемся вместе, и все проходит очень легко. Майк всегда прикрывает мне спину, Адам заставляет смеяться, Джоэль развлекает своими банальными шутками, а Шон…

Шон — это единственная часть, которая не так проста.

Время, проведенное с ним наедине, очень трудное. Я стараюсь держаться профессионально; он понятия не имеет, что мне приходится так сильно стараться, и всегда чувствую облегчение, как только он покидает мою квартиру. Переписываясь с ним и слыша, как мой телефон звонит в ответ, я становлюсь зависимой, мое сердце замирает, и Шон подбирается к месту, которое я поклялась оберегать.

Иногда мы встречаемся у него дома. Порой вся группа репетирует у Майка, но больше всего я жду тех моментов, когда мы с Шоном сидим на крыше у окна моей спальни.

— Слышишь? — спрашивает он, дергая Е-струну моей гитары.

Этот звук продолжает ветерок, дующий в мои волосы, и Шон улыбается, когда я пытаюсь откинуть их.

Прошло уже несколько недель с нашей первой репетиции, но погода в конце мая все еще не поняла, что уже почти лето, и хотя холод требует, чтобы я заползла обратно в окно, чтобы надеть носки и ботинки, я не двигаюсь с места. Вместо этого прижимаю пальцы ног к крыше и говорю Шону:

— Все ещё не то.

Ледяная черепица, прижатая к подошвам моих ног, помогает мне удержаться на земле, напоминая, что я не во сне, напоминая, что я позвонила Шону, и он перезвонил мне — шесть лет спустя, но он позвонил. И вот теперь он сидит рядом со мной за окном моей спальни, чувствуя себя совершенно комфортно с моей гитарой на коленях.

Он натягивает другую струну и снова дергает.

— А теперь?

— Отлично, — говорю я с легкой улыбкой. Скрещиваю ноги и кладу замерзшие ступни на колени, обхватывая руками эти сосульки, чтобы согреть их. — Кто научил тебя играть?

— Мы с Адамом учились сами, — отвечает Шон, ностальгическая улыбка появляется в уголках его рта, когда он кладет мою гитару обратно в футляр.

Шон щелкает замками и откидывается на крышу, опираясь на сильные руки, а длинные ноги вытянуты перед ним.

Было бы так легко забраться на него сверху — оседлать потрепанные джинсы и ощутить легкий ветерок на его губах.

Я заставляю себя поднять на него глаза.

— Как давно вы дружите?

— С первого класса, — говорит он с легким смешком, на который я не могу не улыбнуться.

— Как это произошло?

— Я подбил его попытаться пройти сверху по рукоходу на детской площадке, и он добрался до последней перекладины, прежде чем учитель поймал его и наказал нас, задерживая после уроков на целую неделю.

— Значит ты плохо на него влиял, — поддразниваю я, и гордость в улыбке Шона подтверждает это.

— Он подначил меня сделать то же самое, как только закончился срок нашего заключения и нам разрешили выйти на перемену.

— И ты сделал?

Шон смеется и качает головой.

— Нет. Я сказал ему, что больше не хочу быть наказанным, и когда он попытался убедить, что меня не поймают, я подбил его сделать это снова.

Почти двадцать лет прошло, а эти двое совсем не изменились.

— Его опять поймали?

Шон гордо кивает.

— Ага. Мы получили еще две недели заключения, плюс они позвонили нашим мамам.

Когда я смеюсь, он тоже смеется.

— Я удивлена, что ваши мамы разрешили вам дружить после этого, — говорю я.

— К тому времени мы уже были как братья. Было уже слишком поздно.

Не знаю, почему, когда слышу этот рассказ, мне хочется поцеловать Шона, но так оно и есть. Так бывает с любыми другими словами Шона, которые он произносит. И точно так же, как каждый вечер, когда оказывалась с ним наедине, я прикусываю губу и стараюсь не думать об этом.

— Так почему гитара?

— Мама Адама купила ему одну на Рождество, и я играл на ней, пока он не решил, что тоже хочет учиться. — Улыбка Шона становится ярче, когда он путешествует назад во времени. — Я думаю, он хотел научиться только ради девочек, но через некоторое время начал писать тексты и петь их. А остальное, наверное, уже история.

— А ты? — спрашиваю я, и он наклоняет голову набок. — Адам хотел научиться ради девочек, но как насчет тебя?

Он проводит рукой по волосам и говорит:

— Это будет звучать глупо.

— Скажи мне.

— Мне просто казалось, что так правильно, — объясняет он через мгновение. — Это произошло само собой… Я не хотел ни спать, ни есть.

— Или ходить в школу, или мыться, — добавляю я, потому что точно знаю, о чем он говорит.

— Или делать что угодно, только не играть на этой гитаре, — соглашается он. — Я просто хотел продолжать оттачивать звучание. Хотел быть лучшим.

— И преуспел.

Он задумывается на мгновение, и на его лице появляется улыбка — одна из его редких улыбок, которая заставляет глаза сиять на целую тонну ярче, а меня удивляться, как мои ноги могут быть такими холодными, когда остальные части тела горят.

— И ты тоже, — говорит он, и когда я ничего не отвечаю, потому что мой язык заплетается, а сердце сжимается в узел, он спрашивает: — Ты нервничаешь из-за выступления в Mayhem в эту субботу?

Наше первое шоу. Черт возьми, да, я нервничаю, но слишком взволнована, чтобы чувствовать что-то, кроме беспокойства. Новые песни, над которыми мы работали, просто потрясающие, невероятные. Работа с Шоном была… все равно что работать с легендой. Как создавать то самое произведение искусства, поклонником которого я была всю свою жизнь.

— Ты что, шутишь? — спрашиваю я. — Я была рождена для этого.

С моими бледными коленками, торчащими сквозь рваные джинсы, и дикими черно-синими волосами, торчащими из заколки, нет никаких сомнений, что я выгляжу именно так. Мои ресницы выкрашены в черный цвет, как и ногти на ногах, а кольцо в носу блестит, как снежинка на морозе.

Шон ухмыляется и спрашивает:

— А как насчет тура?

Мы уезжаем через два месяца, и этот ежедневный отсчет времени не дает мне спать по ночам с тех пор, как он рассказал ребятам и мне о туре на прошлой неделе. Но не потому, что нервничаю из-за выступлений в больших городах в течение четырех недель, что я вроде как и делаю, а потому, что переживаю из-за того, где буду спать, когда окажусь в автобусе. Я лежу ночью под теплым одеялом и думаю, будет ли Шон на койке надо мной, подо мной, напротив меня… Интересуясь, он сова или жаворонок? Задаваясь вопросом, что он надевает в постель, если вообще надевает. Размышляя, будет ли он приводить девушек в автобус после концертов, а затем представляю себя той, кто делит с ним кровать. Мы еще даже не уехали, но я уже борюсь с неизбежным желанием забраться к нему в койку, оседлать его бедра и…

— Нет, — говорю я, качая головой, чтобы прояснить мысли. Шон с любопытством смотрит на меня, и я спрашиваю: — А ты?

— Немного, — признается он, и я поднимаю бровь.

— Неужели? Ты все еще нервничаешь?

— Не совсем о выступлении… больше из-за всего остального. Соберется ли толпа, будет ли исправно оборудование, приедем ли мы вовремя…

— Значит в основном о том, что ты не можешь контролировать, — говорю я, и он улыбается моей оценке.

— Пожалуй.

— Должно быть, это ад — работать с кучей рок-звезд.

— Ты даже не представляешь. Но со звукозаписывающей компанией было бы ещё хуже.

— Неужели?

— Увидишь. Музыкальная индустрия — это один гигантский каннибал, особенно крупные лейблы. Например, Mosh Records — они охотятся за нами уже много лет. Но они хотят, чтобы мы выглядели, играли и были частью чего-то, что им нужно, и все это время они просто съедают тебя заживо.

— Потрясающе, — говорю я, и Шон пожимает плечами.

— Вот почему мы не с ними.

— Хотя могли бы быть?..

— Хотя могли бы быть.

Интересно, сколько предложений получил Шон, и от каких лейблов они были, но вместо того, чтобы спросить об этом, я снова обхватываю руками свои ледяные пальцы ног и говорю:

— Как думаешь, что мне надеть в Mayhem в субботу?

Даже если я знаю, что мне не нужно выглядеть, играть или быть частью чего-то, как только что сказал Шон… Я вроде как этого хочу, по крайней мере для нашего первого шоу, и эти рваные джинсы ручной работы, которые я ношу, просто не сработают.

— Что-нибудь теплое, — поддразнивает он, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть, как он улыбается тому, как я держу ноги.

Я ухмыляюсь ему, он ухмыляется мне, и я говорю:

— Может быть, я смогу попросить Ди сделать мне что-нибудь.

Ди делает себе имя, проектируя футболки для сайта группы, но возможно она могла бы сделать симпатичное платье или что-то в этом роде… что-то такое, что Лэти бы одобрил.

— Ты с ней разговаривала?

— Несколько дней назад в «Старбаксе».

Что бы ни случилось между ней и Джоэлем… это опустошило девушку. Она уже не была той энергичной дерзкой цыпочкой, которая распахнула дверь в Mayhem в день моего прослушивания, как бы говоря мне проваливать. Она такая же сломленная, как и Джоэль, только с лучшим чувством моды.

Шон вздыхает и подтягивает колено, балансируя на нем локтем и проводя рукой по волосам.

— И как она?

— Держится, как и Джоэль, — говорю я, повинуясь, как мне кажется, какому-то внутреннему девичьему коду, сообщая правду, не говоря ее на самом деле. Уже одно это сравнение говорит само за себя, потому что Джоэль — такая же пустая оболочка. Он совершает все движения — появляется на репетициях, попадает в такт, заставляет себя смеяться, когда все остальные смеются, но даже такой человек, как я, который не знал его раньше, может сказать, что его свет погас. Тот, что зажегся для нее.

Шон вздыхает и смотрит на большой двор позади дома старухи, и я с удовольствием наблюдаю, как он думает. Это все равно что наблюдать северное сияние, захватывающее дух явление, которое мало кому удается увидеть. Такие парни, как мои братья, могут просто отключиться, ни о чем не думать, но только не Шон и даже не Адам. Постоянный самоанализ — фишка композитора, и именно поэтому песни группы находят отклик у стольких людей. Вот почему они всегда резонировали со мной. И теперь, наблюдая, как Шон погружается в раздумья, я задаюсь вопросом, не являюсь ли я свидетелем того, как составляется текст нашего следующего хита.