ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

На крыше отеля, под толстым одеялом летних звезд, мы с Шоном совершенно одни. Во время нашего бега по коридорам и лестничным клеткам я чуть не врезалась в горничную, которую мы в конце концов убедили пустить нас на крышу. Я притворилась фанаткой, Шон притворился членом «великой рок-группы», о которой слышал весь персонал, и к тому времени, когда мы поднялись на крышу, оба хихикали, как набедокурившие дети. Шон попытался поцеловать меня, я рассмеялась и отскочила, а он погнался за мной до края крыши. Но тут нас захватил потрясающий вид, и теперь, когда мы смотрим на город, который, кажется, сияет только для нас, он берет меня за руку.

— Как красиво, — говорю я, зачарованно глядя на горизонт.

Гастроли не оставляют много времени для осмотра достопримечательностей, но я знаю, что ничего не может быть лучше, чем мы с Шоном, одни, стоящие на краю света.

Когда он тихо посмеивается надо мной, я поворачиваю голову и говорю:

— Что?

— Это та часть, где я должен смотреть на тебя, а не на вид вокруг и сказать что-то банальное вроде «Да, так и есть»? — Я смеюсь и снова смотрю на огни, но краем глаза вижу, что он все еще смотрит на меня. Его голос становится очень серьезным, когда он говорит: — Потому что это так. Я имею в виду, ты очень красивая.

Я смеюсь еще громче и толкаю его плечом, а он обнимает меня.

— Ты чудик.

— Только рядом с тобой.

Я улыбаюсь небу, довольная под рукой Шона, потому что нет ни одного места в мире, где бы я хотела быть. Ветерок несет свежий аромат его одеколона, и он обволакивает меня, как прохладное летнее одеяло, пока тишина между нами тянется и простирается в темноту, петляя по спящим городским улицам.

Когда тишина длится слишком далеко, я все разрушаю, открывая рот:

— Я думала, к этому времени мы окажемся голышом.

Я отчаянно краснею, как только говорю это, плотно сжимая пальцы ног в ботинках, чтобы наказать свою ногу за то, что она сунула себя в мой рот¹², но голос Шона нежный, когда он искренне признается:

— Я тоже.

Я расслабляюсь под его рукой, думая и надеясь, что это не то, что делают друзья с привилегиями. Они не помчались бы на заброшенную крышу только для того, чтобы посмеяться и обнять друг друга. Они бы не стояли здесь, как мы сейчас, создавая подобные воспоминания.

На этот раз, когда поворачиваюсь к Шону, я обхватываю его за плечи и прижимаюсь губами к его губам, поцелуй мягкий, сдержанный. Это не пламя. Это послание. Миллион вещей, которые я не могу сказать, и когда опускаюсь со своих цыпочек, не могу не улыбнуться ему, согреваясь изнутри, когда он отвечает мне такой же улыбкой.

В конце концов, полностью одетые, мы усаживаемся спиной к кирпичной стене отеля, наши плечи соприкасаются, а мои руки свободно обхватывают колени. Вид на город здесь действительно великолепный, но плохая замена зеленым глазам Шона. Я не могу удержаться, чтобы украдкой не взглянуть на них, и каждый раз, когда он ловит мой взгляд и улыбается, мне приходится отводить взгляд, чтобы не захихикать.

— Я собираюсь попросить тебя кое о чем, — говорит он через некоторое время, — и это будет странно. Только не смейся, ладно?

В его устах это звучит так зловеще, что я готовлюсь к худшему. Парень, с которым я встречалась в колледже, однажды попросил меня называть его «Папочкой», когда мы обжимались, и я так сильно смеялась, уходя из его жизни, так и не ответив ему.

Мой голос нервный, когда я отвечаю Шону.

— Ла-а-адно…

Он разводит колени и похлопывает рукой по земле между ними.

— Ты можешь сесть здесь? И… позволить мне обнять тебя?

Бабочки вылетают из моего сердца, несутся по венам и попадают в желудок. Они дико трепещут, их крылья заставляют мурашки бегать по моей коже, пока Шон ждет моего ответа. Нервозность во мне хочет задержаться, спросить зачем, разрушая момент, но вместо этого я сглатываю и отталкиваю эту реакцию. Располагаюсь между его коленями, прижимаюсь спиной к его груди и впадаю в экстаз, когда он обнимает меня своими сильными руками.

— Тебе удобно?

На этот раз я ничего не могу с собой поделать и тихонько хихикаю, а когда он спрашивает, над чем я смеюсь, отвечаю:

— Ты ведешь себя так, словно никогда раньше не был с девушкой.

— Так ещё никогда. Не с такой девушкой, как ты.

Если бы он только знал, что уже был со мной когда-то, много лет назад, и гораздо более ближе, чем сейчас. В такую же ночь, на вечеринке вроде той, с которой мы только что сбежали, прежде чем он ушел из моей жизни и забыл мое имя, мое лицо, нашу историю.

Я пытаюсь отогнать это воспоминание, но это трудно, когда его руки обнимают меня, и только один из нас помнит, как наши глаза встретились в первый раз, как соприкоснулись наши губы.

Мой самый первый раз.

— Знаешь, я была влюблена в тебя в школе, — признаюсь я.

Я знаю, что он не помнит, но не могу удержаться от боли или надежды. Мое сердце тянется к нему, пытаясь заставить его вспомнить.

— Неужели?

Я тихонько вздыхаю, когда мое надежда не оправдывается, и Шон проводит большими пальцами по моим рукам.

— Да, — говорю я.

Шон начинает играть с моими пальцами, его трудом заработанные мозоли трутся о мои.

— Не стоило.

— Почему?

— Я не был хорошим парнем в старших классах. — Когда я поднимаю подбородок, чтобы посмотреть на него, он убирает мои волосы со лба и заправляет их за ухо. Его футболка мягко касается моей щеки, голос еще мягче, когда он говорит: — Такой парень, как я, не был бы хорош для тебя в старшей школе.

Я хочу поспорить с ним, но не знаю, смогу ли. И вообще, какой в этом смысл? Я поворачиваюсь, устраиваюсь у него на груди и позволяю ему крепче обнять меня.

— Что делает тебя хорошим для меня сейчас?

— Скорее всего, ничего. Но я все равно хочу тебя.

Часть меня удовлетворенно вздыхает, в то время как другая хочет спросить, надолго ли. До конца этого тура? Пока ему не надоест? На сегодняшний вечер? Навсегда?

— Ты меня совсем не знаешь, — говорю я, но Шон быстро реагирует.

— Я знаю, что ты разговариваешь во сне.

Я отталкиваюсь от его груди и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

— Нет.

— Да, — говорит он с игривой ухмылкой. — Прошлой ночью ты все время повторяла: «О, Шон, ты такой горячий, я так сильно хочу тебя…».

Моя челюсть падает в судорожном вздохе.

— Ты врешь!

Когда он начинает смеяться, я шлепаю его, пока он не обнимает меня и не прижимает к своей груди. Я смеюсь вместе с ним, наслаждаясь тем, как его тело дрожит за моей спиной, а потом просто улыбаюсь.

— Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — просит он меня через некоторое время, и по его голосу я слышу, что он тоже улыбается.

— Иногда я люблю кетчуп в макаронах.

Его большие пальцы перестают скользить по моим рукам, когда я произношу первое, что приходит мне в голову, и он говорит в тихую ночь:

— Черт. Это все меняет. Я думаю, тебе лучше вернуться внутрь.

Я смеюсь, и его большие пальцы вновь приходят в движение, удерживая меня в своих объятиях.

Улыбка по-прежнему в его голосе, когда он говорит:

— Расскажи что-нибудь еще.

— Теперь твоя очередь, — возражаю я.

— Что ты хочешь знать?

— Ты когда-нибудь был на такой вечеринке?

— Как эта? — Я киваю головой на его плече, и он говорит: — Нет. Я бывал на всяких сумасшедших вечеринках, но ничего подобного.

— Если ты подпишешь контракт с отцом Виктории, сможешь получать их каждый вечер.

— А зачем мне это нужно?

Я разворачиваюсь и смотрю ему в лицо, склоняю колени к его бедрам.

— Ты разве не мечтаешь об этом?

Шон кладет руки на потертые колени моих джинсов, вплетая пальцы в нитки.

— Ты имеешь в виду, чтобы кто-то другой указывал нам, что делать? — Когда я жду от него подробностей, он говорит: — Оно того не стоит. Я не хочу, чтобы кто-то говорил мне, что писать, а что нет, или как быстро мы должны все это выложить. Cutting the Line хороши, но сравни их сейчас с тем, как они звучали пять лет назад.

Я точно знаю, что он имеет в виду.

— Их первый альбом был потрясающим.

— И Вэн это знает. — Его пальцы продолжают скользить по каждой щели и прорези на моих джинсах, по каждой из них, как будто ему нужно прикоснуться к каждому дюйму моей обнаженной кожи, хотя я сомневаюсь, что он понимает, что делает. — Он любит эту жизнь, но ненавидит то, что ему приходится делать, чтобы жить так, как сейчас. Отец Вики держит его под каблуком. Это бы убило все для меня и Адама, и я знаю, что Майку и Джоэлю тоже не понравилось бы. — Его пальцы скользят в щель позади моей икры, и я притворяюсь, что не замечаю этого, что не таю от его прикосновения. — А как насчет тебя?

— Мне нравятся вещи такими, какие они есть.

Его улыбка согревает холод ветра на моих щеках.

— В любом случае все изменится. Просто медленнее.

— Мне нравится медленно.

— Мне тоже начинает нравиться медленно. — Его взгляд скользит к моим губам, и ветерок, кажется, успокаивается. — Как сейчас… Я очень хочу поцеловать тебя.

— Почему не целуешь? — Мой голос глухой, с придыханием.

— Потому что мне нравится это. — Его пальцы ползут вверх по моим ногам, пока снова не вплетаются в рваные нити, натянутые на моем колене. — Расскажи мне что-нибудь еще.

— Например, что?

— Где ты видишь себя через пять лет?

Я перевожу взгляд с его пальцев на глаза.

— Господи, неужели ты не мог выбрать что-нибудь попроще? — Шон улыбается, и из-за очаровательной ямочки, которая появляется на его щеке, мне хочется ответить на все его вопросы. — Не знаю, надеюсь, что все еще буду играть.

— И это все?

— Это единственное, что я могу сказать наверняка.

Есть вещи, которые я хочу — как Шон, каждый кусочек его, — но я не знаю, где мы будем завтра, а тем более через пять лет. И когда я пытаюсь угадать, мне просто больно. Потому что пять лет — это почти шесть лет, а шесть лет — это чертовски долгий срок.

Он понимающе кивает, и я спрашиваю:

— А ты?

— Определенно буду все еще играть. Надеюсь, с тобой. — Шон ухмыляется, и я улыбаюсь. — К тому времени, возможно, мы уже будем частью лейбла.

— Я думала, ты не хочешь быть с лейблом?