ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Катон проснулся посреди ночи, дрожа от холода и тошноты. Снаружи ветер стонал вокруг башни, а волны с постоянным ритмом разбивались о валуны мола. Он со стоном сел и натянул на плечи одеяло хранителя маяка, а затем уперся ногами и попытался встать. Его конечности дрожали словно желе на протяжении его попытки подняться. После, казалось, огромного усилия он встал, покачиваясь, и ему пришлось дотянуться до каменной стены, чтобы устоять.

- Маяк..., - пробормотал он про себя. Огонь нуждался в поддержании, и он знал, что должен подняться на башню, чтобы выполнить задание, за которое он взвалил на себя ответственность. Подойдя к лестнице, он стиснул зубы в твердой решимости и начал подниматься, с усилием преодолевая одну ступеньку за другой, пока не оказался на платформе, освещенной красным светом пламени, мерцающего в железной корзине. Это тепло немного отвлекло его от озноба, сковавшего тело. Он подошел к сложенным в кучу поленьям и начал подбрасывать их в середину костра, от каждого из которых взлетали и разлетались искры.

Как только пламя разгорелось, он отошел в ближайший угол, который открывал вид на море, тепло расплывалось по его спине. Полумесяц, низко висевший в небе на юго-западе, отбрасывал луч сверкающих бликов на волны, накатывавшие из темноты. Черная масса побережья по обе стороны не имела никаких примечательных деталей, только слабый блеск ламп в окнах далеких домов. Он повернулся в сторону виллы Клавдии и напряг глаза в поисках каких-либо признаков жизни, но ничего не смог различить и снова посмотрел на море, находя некоторое успокоение в соленом привкусе воздуха, шуме разбивающихся волн и стальном мерцании воды. Несмотря на лихорадку, это был безмятежный момент, и он был рад, что остался один.

Затем он почувствовал, как его желоудок крепко сжался, и он перегнулся через край парапета, его вырвало, и снова вырвало, а затем его вырвало еще раз, пока он не почувствовал, что из него выжали все. Он застыл на месте, разинув рот, силясь изгнать последние остатки пищи из желудка. Его голова раскалывалась, а спокойствие, которое было мгновение назад, сменилось противным дискомфортом и жалостью к себе. Было и беспокойство. Если это та же болезнь, которую он видел на корабле, то он представлял опасность для мирно дремлющих по ночам жителей Тарроса. Он должен был быть уверен, что не заснет, когда утром Клавдия придет с едой. Меньше всего ему хотелось, чтобы она позвала его и, когда он не ответит, вошла в башню, чтобы найти его.

- Вот дерьмо..., - Он застонал, когда его снова начала бить дрожь, несмотря на жар огня. Он навалил достаточно поленьев, чтобы поддерживать пламя до рассвета, а затем собрался с силами, чтобы спуститься по лестнице в жилье смотрителя. Внизу он остановился, так как от новой волны тошноты у него закружилась голова, и он на мгновение закрыл глаза, но от этого, казалось, стало только хуже. Ослабив хватку, он, пошатываясь, подошел к отверстию в кладовую. С огромным усилием он спустился вниз и открыл дверь, выходящую на мол, подпер ее бревном, а затем огляделся и увидел груду соломенных циновок и старые тростниковые корзины. Он рухнул на них, свернулся в клубок и натянул на себя свой сагум.

Он никогда в жизни не чувствовал себя так плохо и начал задумываться, не конец ли это для него. Мысль о том, что он умрет в одиночестве в доме незнакомца, усугубляла его страдания. Как и перспектива никогда больше не увидеть Луция. Не иметь возможности наблюдать, как он растет и становится мужчиной, и делиться с ним мудростью, которую он приобрел на своем пути. Мысль о том, что он лишится возможности сказать сыну, как сильно он его любит и дорожит им, давила на него словно гора. Его страдания достигли новых глубин, пока он лежал на боку, подтянув колени, морщась от каждой мучительной пульсации в голове и стараясь не заснуть до рассвета, когда Клавдия должна была принести паек на следующий день.

Через час или около того озноб перешел в жар, а на лице выступили капельки пота. Он задрожал, затем сбросил с себя одеяло и лег на спину. Он ощущал сдавленность в горле, которое почти слиплось от рвоты, и когда он налил себе воды, ему было трудно глотать. Озноб и дрожь возобновились, и он застонал в отчаянии, натянув одеяло на свое слабеющее тело и закрыв глаза, моля богов, чтобы его жизнь была пощажена, и чтобы боли, терзавшие его, прошли...

********

- Катон…

Мягкий голос проник в кошмарный сон о медленном утоплении в темной яме, вдали от далекого света.

- Катон!

Голос прозвучал еще ближе, более настоятельным и отчетливо женским оттенком, Катон зашевелился и издал бессмысленное бормотание. Во рту у него пересохло, а язык казался распухшим и жестким. Он попытался собрать немного слюны, чтобы смочить язык и губы и заговорить внятно.

- Кто... кто это?

- Это Клавдия. Ты выглядишь ужасно.

- Клавдия..., - его разум с минуту пытался осмыслить это имя. Это было усилие, чтобы мыслить ясно, как будто соединение одной мысли с другой было самой сложной задачей. Он вспомнил ее. Он помнил о жизненно важной необходимости не спать. Но он был слаб и позволил себе заснуть. «Для чего ему нужно было бодрствовать? Кто-то был в опасности...» И тут его осенило ярким озарением, он открыл глаза и попытался сесть. Он увидел, что она сидит на корточках рядом с ним, за ней – открытая дверь, а за ней – декурион германской охраны с двумя своими людьми, держащими раму кровати с привязанным к ней толстым матрасом. Небо было пасмурным, но вдалеке единственный луч солнца пробивался сквозь облака и окрашивал участок лесистого холма в яркий зеленый цвет.

- Шшш. Ложись и отдыхай. - Она легонько надавила на его плечо, чтобы он лег на подстилку. Теперь он чувствовал едкую вонь рвоты и, что еще хуже, фекальную вонь от собственного испражнения. Он стыдливо отвернул лицо.

- Оставь меня. Уходи, пока не стало слишком поздно.

- Не будь глупцом. Тебе нужна помощь. Если ты останешься здесь один в таком состоянии, ты точно умрешь.

- Если ты не уйдешь сейчас, ты можешь разделить мою судьбу. Убирайся отсюда.

- Я уже здесь, так что я остаюсь.

- Нет, - слабо сказал Катон, проклиная себя за то, что не смог проснуться и предупредить ее.

Она встала и пошла к двери, окликнув декуриона.

- Префект болен.

Декурион вздрогнул, затем жестом подозвал ее к себе.

- Госпожа, отойдите от него!

- Слишком поздно. Я теперь в группе риска, и меня тоже нужно поместить на карантин. Вы должны сообщить им в форте. Прежде чем уйти, оставь кровать у двери. Я сама занесу ее внутрь. Пусть кто-нибудь из людей принесет мне свежую одежду с виллы и запасные туники для префекта. Мне также понадобятся одеяла, ведро, мочалка и вода. У тебя все это есть?

- Да, госпожа, но...

- Я сказала тебе, что делать; теперь приступай к делу. Сначала кровать.

Она отступила от двери, когда декурион отдал приказ двум германцам, и те поспешили вперед с кроватью, поставив ее у двери, прежде чем декурион отдал приказ возвращаться. Клавдия выбралась из кладовой, через мгновение раздался скрежещущий звук, и Катон повернулся, чтобы увидеть, как она втаскивает кровать сквозь дверной проем. Она дотащила ее до задней части комнаты и придвинула к стене.

- Вот, это лучшее, что я могу сделать. Нам придется обойтись этой комнатой, так как ни кровать, ни ты не подниметесь по этой лестнице.

Катон снова увлажнил губы.

- Что ты делаешь, дура?

Она стояла, руки на бедрах, голова наклонена в одну сторону.

- Так нельзя обращаться к человеку, который будет ухаживать за тобой в течение следующих нескольких дней. Я бы посоветовала тебе улучшить свои манеры, префект.

Катон понял, что, несмотря на его разочарование ее присутствием, теперь уже слишком поздно ее выгонять. Ей придется подождать несколько дней, чтобы убедиться, что она не заболела. Хуже всего было то, что она могла заболеть вместе с ним. В своем нынешнем состоянии он ничем не сможет ей помочь.

- Клавдия, ты должна была понять, что что-то не так, когда я не вышел из башни, чтобы встретить тебя.

- Конечно, я поняла. Поэтому я и пришла, чтобы найти тебя. И хорошо, что я это сделала. За тобой нужно присматривать.

И снова Катон почувствовал прилив стыда от этой перспективы. Затем его одолел новый позыв к рвоте. Оглянувшись, она заметила ведро и поспешила принести его. Он был слишком слаб, чтобы сесть и наклониться над ним, поэтому она поддерживала его одной рукой и гладила влажные волосы, пока он отдыхал между приступами рвоты, сотрясавшими его дрожащее тело.

- Я здесь, Катон. Я присмотрю за тобой. Кто-то должен...

Когда он закончил, она помогла ему дойти до кровати и уложила его на нее. Его дыхание было затруднено, и она посмотрела на него с сочувственным выражением лица.

- Первым делом, мне нужно привести тебя в порядок. Ты выглядишь как уличная собака, которую вытащили из Большой клоаки.

- Большое спасибо, - пробормотал Катон.

Она вздохнула.

- Тогда мне лучше нагреть воды. Ты можешь поспать, пока ждешь.

Она собрала хворост и поленья и вышла наружу, чтобы развести свежий огонь в очаге под решеткой, где смотритель башни готовил сардины. Пока она ходила туда-сюда, Катон некоторое время наблюдал за ней, но потом усталость одолела его, и он погрузился в глубокий сон без сновидений.

********

Дни и ночи проходили в тумане, сменяясь приступами боли, бреда и обрывками ясности. Временами Катон находился в сознании, но не мог вспомнить тот мир, который он знал. Воспоминания плавно перетекали в кошмары, а затем обратно. Однажды к нему пришла его умершая жена Юлия, ее лицо исказилось в усмешке, когда она насмехалась над ним на тему своих любовников, а затем попыталась задушить его подушкой. Он внезапно проснулся и сел, широко раскрыв глаза и нервно оглядываясь по сторонам, судорожно глотая воздух, с его лба капал пот. Что-то зашевелилось в темноте, и руки опустили его на землю, а затем прохладная влажная ткань прижала его лоб, и он снова погрузился в бессознательное состояние, не зная, было ли последнее, что он помнил, это поцелуй в лоб, или это был всего лишь очередной сон.